Наставник во Христе - Мария Корелли

– Он как-то задействован в утреннем происшествии, насколько я понимаю? – уточнил Моретти нехарактерно робким тоном.

– Он спас мне жизнь, – ответил аббат Верньо. – Не то чтобы ее стоило спасать – однако он это сделал. Я в долгу перед Мануэлем: заслонив меня, он избавил Сириллона от участи горшей, чем смерть.

– Еще бы вам не чувствовать благодарности, – бросил Моретти (к нему вернулся язвительный тон). – Вы будете вознаграждены привязанностью сына, которого больше двадцати пяти лет знать не желали! – Моретти выдержал паузу и уточнил: – Воцерковлено ли это дитя?

– Нет, – сам за себя ответил Мануэль. – Церкви я не имею.

– Значит, ты не воцерковлен! – воскликнул Моретти. – Что ж, дитя, его преосвященству придется позаниматься с тобой, донести до тебя Слово Господне, дабы ты был принят в лоно Церкви.

– О да. – Мануэль вперил в Моретти ясный взор. – Я должен быть принят! Я и вправду не учен и многого не понимаю насчет Церкви, и тяжек будет мой путь познания.

Глава XVI

Размеренная речь Мануэля, привычная кротость в его интонациях, даже самые слова, им выбираемые, разожгли в сердце Моретти внезапную и необъяснимую неприязнь, и он отвечал резко, раздраженно:

– Невежество само по себе трудноискоренимо, однако, если оно не сопровождается упрямством и своеволием – а мальчики твоих лет, как правило, упрямы и своевольны, – то результат, после многих усилий, бывает удовлетворительным. Ибо Церковь бесконечно снисходительна даже к упорствующим во грехе.

– Правда? – спросил Мануэль, медленно переводя свои ясные глаза на отца и сына Верньо и через мгновение снова обращая их к Моретти. Сказано им было только это слово – «правда», но Моретти под пристальным взглядом мальчика побагровел, чтобы тотчас стать бледным как смерть. Тем не менее он совладал с собой и отчеканил в адрес аббата Верньо:

– У вас не будет иных объяснений для Его святейшества, кроме тех, которые я уже выслушал?

– Нет, не будет, – отрезал Верньо. – Мне представляется, что я все объяснил доходчиво и честно.

– Полагаю, ваше преосвященство, вам тоже нечего добавить по данному делу? – не унимался Моретти, обращаясь теперь к кардиналу Бонпре.

– Нечего, сын мой! Я лишь прошу Его святейшество простить нарушителей, тем более что один из них уже приблизился к границам страны, из коей нет возврата.

Веки Моретти дрогнули, губы плотно сомкнулись, выражение лица стало неумолимым.

– Я обещаю передать ваши пожелания Его святейшеству, – изрек Моретти. – Однако думаю, что они скорее удивят и огорчат Его святейшество, нежели удостоятся высочайшего одобрения. Теперь же я имею честь проститься с вашим преосвященством.

– Прощайте, сын мой, – отвечал Бонпре. – Benedicite! [146]

Чтобы соблюсти заведенный порядок, Моретти заставил себя склониться перед кардиналом, столь кротко благословлявшим его, и поцеловать тонкую бледную руку, которая творила крестное знамение. Мануэль сохранял невозмутимость, и Моретти, напоследок едва не испепелив мальчика злобным взглядом, брошенным, впрочем, так, чтобы не видел Бонпре, наконец-то покинул гостиную.

Некоторое время все молчали. Первым заговорил, не без смущения обращаясь к кардиналу, аббат Верньо:

– Боюсь, друг мой, вас теперь ждут неприятности в Ватикане, и сокрушаюсь сердцем, что стал их причиной.

– Успокойтесь, – отвечал Бонпре. – Не случилось ничего такого, что могло бы смутить меня. Напротив, вы вольно или невольно облегчили мне объяснение с понтификом, которое я запланировал. Я изрядно удалился от своего диоцеза с целью изучить многообразие мнений касательно религии, а сейчас прикладываю усилия, чтобы картина стала как можно более ясной. Я ни о чем не сожалею и ничего не хотел бы изменить, ибо знаю наверняка: во всех делах и планах меня ведет Господь. Все благополучно, если мы слышим Его голос; все удается, когда мы понимаем Его наставления и имеем силы и решимость, чтобы отринуть грехи и следовать за Ним.

Безмятежная улыбка, зародившись в начале этой речи, под конец озарила тонкое, изможденное лицо Бонпре. Заметив, что Мануэль положил ладошку на спинку его кресла, Бонпре накрыл ее своей морщинистой ладонью и ласково пожал.

Сириллон Верньо, растроганный этим импульсом, шагнул к кардиналу.

– Монсеньор, – заговорил он с неподдельной почтительностью, – вы – прекрасный, честный человек, а эти качества куда больше кардинальского сана. Достаточно взглянуть на вас, немного побыть рядом с вами, чтобы убедиться: вы служите Христу со всем пылом души. Прошу вас, окажите милость. Отпустите мне грех и благословите меня. Я постараюсь быть достойным вашего прощения и благословения.

Кардинал ответил не сразу – несколько минут он пытливо вглядывался в лицо юноши.

– Невелика ценность – мое благословение. Впрочем, едва ли ты, сын мой, просишь его, чтобы поглумиться над верой старика. Я хотел бы… – Бонпре помедлил, – я хотел бы дать тебе сначала небольшое наставление и получить о тебе некоторые сведения…

– Спрашивайте о чем угодно, монсеньор, – отвечал Сириллон. – Я дам честные и исчерпывающие ответы. В моей жизни вообще не было тайн – кроме тайны моего рождения, которую я считал позорным клеймом, но сегодня проникся гордостью к отцу. Ведь если человек жертвует репутацией и положением в обществе ради того, чтобы загладить вину из далекого прошлого, он совершенно точно достоин всяческого уважения.

– С этим я согласен, – молвил Бонпре. – Но хочу выяснить кое-что о тебе самом. Зачем ты измыслил имя, которое, словно горящая головня, способно разжечь пожар раздора во всей Европе? Почему используешь свой литературный дар для пробуждения опасных, ныне дремлющих сил, противостоять коим не сможет, пожалуй, даже самое толковое правительство самой влиятельной державы? Нет, я тебя не обвиняю – сначала я должен во всем разобраться; но твои книги с призывами к абсолютной правде наводят меня на мысль об оглушительных звуках горна, способных заодно с добром выпустить в этот мир и зло.

– Монсеньор, не я создал зло – оно существует от века, – возразил Сириллон. – Мое имя и мои книги – всего лишь искра большого пламени, порожденного общим для всего мира недовольством религией. Имя не так уж важно: если не я, так кто-нибудь другой стал бы говорить и писать: может, лучше меня, может, с меньшим успехом. Я искренен в своих убеждениях и пишу от полноты сердца. Не ради денег, заметьте, монсеньор: литературные труды не приносят мне ни гроша. Впрочем, я зарабатываю достаточно другим трудом – земледельческим, мне хватает на еду и кров. К славе я не стремлюсь, а известность мне нужна постольку, поскольку мое имя может служить для ободрения слабых. Если вам желательно услышать, как я к этому пришел…

– Я