Наставник во Христе - Мария Корелли

и ничего поделать не может? Монсеньор, папа остается узником по собственной воле! Если бы он решился выйти в мир, если бы раздал хворым и нуждающимся денарии святого Петра [133], он бы, пожалуй, НАЧАЛ исполнять обязанности, которые Господь возложил на всех Своих последователей.

До сих пор Моретти стоял не шевелясь, его смуглое лицо будто окаменело, взгляд был опущен, слух – напряжен, теперь он повелительным движением вскинул руку:

– Довольно! Больше я не намерен слушать вас! Знаете ли вы, каковы будут последствия?

– Знаю.

– И вы готовы к ним?

– Готов в той же мере, в какой были готовы все сожженные инквизиторами за правду и любовь ко Христу, – убежденно заявил Верньо. – Мир широк – мне найдется местечко и вне лона Церкви.

– Такое впечатление, что вы подцепили эту новомодную заразу – иными словами, что вас искусали бешеные «христианские демократы», – холодно усмехнулся Моретти. – Или что вы начитались опусов этого социалиста, Ги Гранди!

Едва прозвучало имя Ги Гранди, как Сириллон вздрогнул, вскинул свою красивую темноволосую голову и обратил на Моретти взгляд сверкающих глаз.

– Вы изволили обратиться ко мне, монсеньор? – осведомился он, голос был глубок, музыкальные модуляции – характерны для уроженца юга Франции. – Ги Гранди – это я.

Если бы Сириллон с дымом и грохотом выпустил еще одну пулю, то и тогда не произвел бы более сильного впечатления на присутствующих.

– Вы… вы… – Заикаясь, Моретти стал пятиться от Сириллона, словно от какой-нибудь омерзительной твари. – Вы – Ги Гранди?!

– Ты, Сириллон… ты… ты, мой сын!.. – выдохнул Верньо, изумленный донельзя, а кардинал Бонпре даже привстал с кресла, полагая, что ослышался. – Ги Гранди – язвительный полемист, автор глубоких эссе, которые есть жизнь и дух, пища и питье для всех членов христианско-демократической партии!

– Ги Гранди – мой псевдоним, – невозмутимо объяснил юноша. – Как Сириллон Верньо, сын своего отца, я не мог рассчитывать на признание. Будучи, по сути, безымянным, я решил придумать себе имя – только и всего. Тем, что я есть, я обязан своему происхождению, а не своим стараниям.

Повисла гробовая тишина. Нарушил ее Моретти.

– Мне здесь больше нечего делать, – процедил он, кусая губы, дрожавшие от гнева. – Я полагал, что явился в дом к истинной дщери Церкви – донне Соврани, – а угодил, как выясняется, в логово еретиков. Причем их поощряет кардинал Феликс Бонпре, чьи хваленые справедливость и добродетельность должны бы, кажется, подвигнуть его на осуждение сих нечестивцев, если только сам кардинал не одержим бесами. Возможно, так и есть – воздух здесь попахивает серой…

– Монсеньор Моретти! – Феликс Бонпре со спокойным достоинством пресек эту цветистую речь. – Осуждение кого бы то ни было, пока не прояснены все детали, не имеет отношения ни к справедливости, ни к добродетели. Так же как и вы, я не догадывался, что этот юноша, Сириллон Верньо, является дерзновенным мастером слова, что это его вымышленное имя Ги Гранди, подобно искре, разожгло пожар во всей Европе. Я читал его произведения и, положа руку на сердце, не могу их осудить, ибо они написаны человеком, страстно и упорно ищущим Правды. Не могу я осудить и аббата, ведь он публично раскаялся и спас своего сына от греха отцеубийства, то есть, согласно признанной нами догме, примирился с Господом Богом. Если вы видите причины, по которым я, как слуга Христа, должен осудить этих двоих, разделяющих со мною восхитительные и внушающие трепет привилегии – сиречь земное бытие, смерть и обещание жизни вечной, – что ж, воля ваша. Но вот что я вам скажу: в книгах Ги Гранди нет богохульства, а есть обращения ко Христу, мольбы, поиски Его во всем и вся…

– Однако же, невзирая на все мольбы и обращения, автор этих книг замыслил и едва не свершил убийство, – саркастически заметил Моретти.

Молодой Верньо вздрогнул и сделал шаг вперед:

– Монсеньор, именем Учителя, которому, по вашим уверениям, вы служите, я заклинаю вас выбирать выражения! Да, я действительно хотел убить человека, повинного в страданиях моей матери, но я был готов ответить за убийство перед Господом Богом. Я видел, как она умирала – эта несчастная женщина. – Сириллон быстро взглянул на аббата, тот поежился. – Отец, мой рассказ причинит тебе боль, но она, как мне представляется, пойдет на пользу нам обоим. Повторяю: моя мать умерла на моих глазах. Она не получила утешения после долгих лет горького одиночества – да, она хранила верность тебе, отец! Она не нарушила бы верности, если бы даже осталась жива. Она плакала каждую ночь, я слишком рано научился распознавать звуки приглушенных рыданий. О, эти слезы! Думаете, Господь их не видел? Моя мать не гнушалась самого тяжелого труда, она недоедала, чтобы я мог учиться. Близкие отвернулись от нее, заклеймили словом «падшая». Ей не всегда удавалось найти работу, мы, бывало, вместе сидели без куска хлеба. В такое время я, еще совсем ребенок, твердил себе: «Я его убью!» Моя бедная мать не проклинала своего возлюбленного вслух, но, сама того не желая, научила меня его ненавидеть – слишком велика была ее печаль, слишком мучительна тоска.

Моретти жестом выразил скуку и презрение. Темные глаза Сириллона сверкнули, но голос он не повысил, темп речи не ускорил.

– О, ее последние часы! В лихорадке, в бреду она протягивала свои исхудалые, натруженные руки словно прямо к Господу Богу и повторяла припев крестьянской песни, которую исстари поют у нас, в провинции Турень: «Ах, любовь, как ты жестока». Если бы вы только это слышали! Если бы видели ее! Тогда и вы бы тоже решили, что убийство человека, который так хладнокровно растоптал юность и чистоту, – это деяние не просто справедливое, но еще и благое! Да, вы рассудили бы именно так, будь у вас сердце, чтобы чувствовать, фибры души, чтобы трепетать, кровь, чтобы створаживаться. Вы согласились бы со мной, если бы такое существо, как моя мать, угасло на ваших глазах. Моей мести не суждено было свершиться; кто знает, возможно, вмешался сам Господь. Однако поступок человека, которого я теперь с гордостью называю отцом…

– О да, повод для гордости у вас есть – да какой! – ехидно заметил Моретти.

– Очень серьезный повод, – не смутился юноша. – В роковую минуту, чудом избегнув смерти, мой отец завоевал мое уважение. И оно с ним останется. Я счастлив буду показать ему, сколь глубоки бывают сыновняя любовь и прощение. Если я правильно понял, мой отец страдает от неизлечимого недуга; так вот, ему не грозит свои последние часы провести в одиночестве. Может быть, я утешу его лучше,