Наставник во Христе - Мария Корелли

вас на одну доску с Мироденом, чей аппетит требует разнообразия женских типажей. Вот почему любой поступок, пусть даже безобидный сам по себе, но в глазах графини сомнительный, – не для вас. Вы только что отклонили дружеское предложение женщины, которая задает тон в Европе! Милый маркиз, это шаг в правильном направлении. Прощайте!

– Подождите, вы не можете вот так просто уйти, – зачастил маркиз. – Дайте мне объясниться…

– И так все понятно, – отрезала прелестная княгиня, с благосклонным видом протягивая маркизу руку. – Я вами очень довольна. Вы стали «хорошим мальчиком», по выражению англичан. А мне пора в мой замок. Нужно отдать распоряжения, ведь аббат Верньо именно там будет дожидаться отлучения от Церкви. В том же, что его отлучат, я не сомневаюсь…

– Ну и что? Кого это волнует? – бросил Фонтенель.

– В Париже, разумеется, это ничего не значит и никого не волнует. Но благочестивейшие обыватели из парижских пригородов, обыватели, которые в самой своей сути гораздо хуже аббата Верньо, уж наверное захлопнут для него свои двери. Именно поэтому я свою дверь распахну и для Верньо, и для его сына.

– Вы, как всегда, оригинальны!

– Да, я такова. Я скоро засяду за статью для «Фигаро», в которой опишу сегодняшнюю презанятную сценку в церкви. Прощайте. Мой бедный жеребчик и так застоялся, дожидаясь меня; нужно сделать еще кружок-другой по Булонскому лесу, а на обратном пути заглянуть к Анжеле Соврани, ибо в ее мастерской собрались все участники утренней мелодрамы.

– Кто этот мальчик, которого водит с собой кардинал? – внезапно спросил маркиз.

– Вы тоже его заметили? Поразительное лицо, не так ли? Я думаю, он – аколит, кто же еще? Так вы не поедете со мной в Рим?

– Полагаю, нет, – улыбнулся Фонтенель.

– Comme il vous plaira! [126] Я сообщу об этом Сильви.

– Графини Эрменсштайн в Париже нет.

– Конечно! – Княгиня озорно рассмеялась. – Она сейчас в Риме. Должна была приехать нынче утром. Au revoir, маркиз!

И, сверкнув напоследок улыбкой, княгиня исчезла.

Фонтенель еще некоторое время пребывал в замешательстве. Сильви, значит, укатила в Рим? И он только что отказался сопровождать туда княгиню д’Аграмонт? В приступе досады Фонтенель забегал по комнате. Может быть, ему поспешить в Рим? Ни в коем случае! Женщина своим поступком дала понять, что его общество ей неприятно, а он что же – бросится в погоню? Нет, он ей докажет, что и у него есть сила воли. Он тоже покинет Париж, он поедет… ну конечно, в Африку, куда же еще? Весь свет зализывает раны именно в Африке, Африка стала этаким пастбищем для всех, кто разочаровался в жизни. Он, Фонтенель, затеряется в пустыне, а Сильви – о, Сильви, не имея сведений о нем, горько пожалеет! Постойте! Ведь и он, со своей стороны, не будет иметь сведений о Сильви! Нет, так не годится. Ясно же: как только ей наскучит Рим, она там ни дня лишнего не проведет. Куда она отправится? Находясь в Африке, ему трудно будет отслеживать маршруты Сильви. И Фонтенель разработал новый план: да, он затеряется, но не в пустыне, а… в Риме! «Она не узнает, что я совсем рядом! – сказал он себе с видом триумфатора. – Это будет забавно; я смогу наблюдать за ней, оставаясь для нее невидимым».

Довольный своим планом, даром что тот еще требовал детальной проработки, Фонтенель тотчас начал собираться в путь. Между тем княгиня д’Аграмонт, грациозно держась в седле, ехала Булонским лесом на великолепном арабском скакуне. Она заполняла мысли добродетелями и пороками друзей и знакомых, избегая думать о своей жизни. Странная это была натура! В девичестве ей довелось познать всю полноту любви: она души не чаяла в своем супруге, обожала его с преданностью, редкой в наши времена. Интрижкам красавца-князя имя было – легион; впрочем, неверный муж ловко скрывал их до того злополучного дня, когда жена застала его, распаленного похотью, с простой служанкой. Естественно, доверию тут пришел конец. Одно открытие повлекло за собой целую цепочку других, и опора, которую увивали полные жизненных соков лозы романтической любви, рухнула, ибо сгнила, и муж – еще недавно средоточие и смысл всей жизни княгини – больше не смог хоть чуть-чуть приподняться в ее глазах. Гордость и достоинство не позволили Луизе дать волю негодованию, удержали от решительных действий, влекущих за собой огласку. Не деля больше с князем супружеское ложе, княгиня исполняла все обязанности хозяйки большого дома, а гостей принимала с видом столь довольным и беззаботным, что обманывались даже самые дотошные и самые наблюдательные. Весь Париж судачил о ее наивности и неведении, она же знала все об изменах князя, но, полная отвращения, сама ни разу ничем не вызвала его недовольства. Когда князь умер от горячки, произошедшей из чрезмерного потакания своим извращенным прихотям, княгиня соблюла все условности – так, она носила глубокий траур даже долее положенного срока. А потом сняла черное платье – но не для того, чтобы ее, яркую, нарядную, подхватил вихрь большого света; нет, она вошла в свой привычный круг этаким образчиком изысканной сдержанности. Приглушенные оттенки ее туалетов навевали мысли о полотнах старых мастеров, а природная красота, не нуждавшаяся в броском оформлении, позволила княгине стать эталоном для парижанок, идеалом для парижан.

Никто не мог сказать, скорбела она по мужу или нет, никто не ведал, сколь сильно она его любила, никто не представлял, через какой ад стыда и боли она прошла ради князя д’Аграмонта. Никто не догадывался, что после его смерти княгиня едва не ослепла от слез. Она заперла сердце на замок, но сокрытая от людей горечь не дремала. В результате ее подспудной работы совершенно переменился нрав княгини д’Аграмонт. Раньше ее душа была полна любви и по-детски доверчива, теперь роковую метаморфозу претерпели самые деликатные фибры и княгиня навсегда утратила способность любить.

«Почему, – задавалась она вопросом, – я не могу привязаться ни к одному живому существу? Отчего мне безразлично, увижусь ли я с тем или иным человеком еще раз, или даже не раз, – или не увижусь вовсе? Почему все мужчины для меня будто призраки, чередой скользящие мимо, и ни одному не удается тронуть мою душу?»

Объяснение тут простое: всякому, кто однажды глубоко любил и был обманут, невозможно полюбить вновь. Это свойство темперамента, таковыми рождаются лучшие из женщин – а значит, и несчастнейшие из них.

Продолжая конную прогулку, периодически позволяя своему скакуну сойти с дорожки и пощипать свежей травки, княгиня обдумывала эссе о современных нравах. Утреннее происшествие в церкви Святой Девы Лоретанской было для нее