Наставник во Христе - Мария Корелли

буду признателен за откровенность, – с чувством произнес Бонпре. – Тебе уготована судьба рупора эпохи, мне интересно знать твои мысли и теории. Но если для тебя молчание предпочтительнее…

– Обычно так и есть, – перебил Сириллон, – но нынче день признаний, вдобавок мне кажется, что священнику полезно иногда заглянуть в душу человека, отвергающего всякую Церковь не из упрямства или непочтительности, но просто потому, что в теперешнем виде Церковь – не то место, где следует искать Христа. Мы же ищем Его отчаянно и страстно! И нам случалось Его обнаруживать там, где, по утверждениям Церкви, Он пребывать просто не мог.

– Разве Господь не пронизывает все сферы жизни? – негромко спросил Мануэль.

Встретив ясный взгляд мальчика, Сириллон Верньо потеплел лицом.

– Конечно, Господь вездесущ! – убежденно сказал он. – Просто святые отцы ничего не предпринимают, чтобы донести этот факт до мирян. Однако чем выше поднимается мир к свету, тем глубже постигает Бога. Скоро между Ним и нами не сможет встать ни одна преграда. Но ты слишком юн – ты не поймешь…

– Нет, я достаточно взрослый! – возразил Мануэль. – Я понимаю: Бог есть любовь, прощение и терпение, а суровость, безжалостность и фанатичность удаляют людей от Бога, не давая познать Его.

– Поистине, в этом суть христианства! – воскликнул Сириллон. – Однако тех, кто столь бесхитростно понимает свой долг, принято называть атеистами и социалистами, а саму точку зрения считать опасной для общества. Я знаю, Истина опасна. Вот только почему?

– Вы не находите, что на объяснение понадобится около сотни лет? – прозвенел серебристый голос княгини д’Аграмонт.

Вместе с Анжелой она как раз вошла в гостиную и тут же склонилась в глубоком реверансе перед кардиналом. Впрочем, ее взгляд метнулся к Мануэлю, который по-прежнему стоял подле кардинальского кресла.

– Простите за вторжение, монсеньор. Анжела и я не могли сопротивляться любопытству, а если за это будем выметены из Церкви, подобно паре соломинок, так что за беда! Кардинал Моретти на наших глазах выскочил из дома, окутанный яростью – ни дать ни взять коршун в грозовой туче. Причем он бормотал угрозы в адрес Ги Гранди, писателя-социалиста. Какое отношение Ги Гранди имеет к Моретти, да и ко всем нам? Ах, здравствуйте, милый аббат! – С неотразимым дружелюбием княгиня протянула Верньо руку. – Я приехала специально ради вас. Я хочу пригласить вас в замок д’Аграмонт, и вашего сына, конечно, тоже; распоряжайтесь там как хозяева, сама же я эту зиму проведу в Италии…

– Сударыня, – заговорил аббат, растроганный искренностью княгини и щедростью ее предложения. – От всего сердца я вам благодарен за дружбу, которая нужна мне именно сейчас, однако не хочу бросать тень своего присутствия на ваш дом. А что до моего сына, распространять на него ваше великодушное гостеприимство было бы опрометчивым шагом, ибо он… Только не подумайте, что я от него отказываюсь – ни в коем случае! Но сын мой – не просто Сириллон Верньо, он еще и другая персона, им самим созданная, – Ги Гранди!

Анжела Соврани слабо вскрикнула и покраснела, княгиня застыла в изумлении.

– Ги Гранди! – как эхо, повторила она. – Сын Верньо – это Ги Гранди! Великий Боже! Да возможно ли такое?

Опомнившись, она поспешила протянуть Сириллону обе руки:

– Сударь, я отдаю вам дань уважения. Вы щедро одарены, и ваш гений позволяет вам владеть умами более чем половины французов!

Сириллон после учтивого, легкого пожатия отпустил руки княгини, не задержав их ни на единый лишний миг.

– Вы слишком великодушны, сударыня, – сказал он.

Однако, пока шел этот обмен любезностями, темные сверкающие глаза были неотрывно устремлены на Анжелу Соврани. Ее руки покоились на резной спинке дядюшкиного кресла. Хрупкая, грациозная, бледная как мрамор, Анжела могла бы сойти за скульптурное изображение нимфы, если бы не ее учащенное дыхание.

– Неудивительно, что кардинал Моретти разбушевался, – с улыбкой резюмировала княгиня д’Аграмонт. – Теперь мне все ясно. Монсеньор, – продолжала она, с подчеркнутым почтением обращаясь к кардиналу Феликсу, – вам, наверное, трудно было исполнять роль арбитра в этом споре?

– Сам я не спорил, – с расстановкой начал кардинал. – Однако причина проблемы касается многих, я же, прежде чем судить кого бы то ни было, непременно должен выслушать аргументы всех сторон. Перед вашим появлением я спросил Сириллона, что подвигло его превратить имя Ги Гранди в жупел для всего мира; ему только двадцать шесть лет, но…

– Но о нем уже говорят повсюду – вы ведь это хотели сказать, монсеньор? – вмешался Сириллон, и в его прекрасных глазах блеснула искра насмешки. – Стать притчей во языцех не так уж трудно. Я не стремлюсь добиться известности ради нее самой: известность нужна для дела, иначе не достичь цели.

– Что же это за цель? – спросила княгиня.

– Вести людей за собой, – отвечал Сириллон, подтверждая свое намерение красноречивым жестом. – Сделать так, чтобы их смутные чаяния и догадки слились воедино, подобно солнечным лучам на стекле, а затем огнем, который родится из этого слияния, поджечь мир!

На минуту воцарилась тишина, первой заговорила княгиня д’Аграмонт:

– Погодите! Выходит, сегодня вы были готовы уничтожить свое же собственное будущее в угоду дикому порыву?

– О нет, сударыня, то не был дикий порыв! Когда мужчина клянется у смертного одра женщины и эта женщина – его мать, тут не идет речь о бахвальстве. Я действительно намеревался убить своего отца, стать отцеубийцей. В моем понимании мать тоже была убита – обществом и моралью. Я рассудил, что моя месть будет праведной. Если бы не этот мальчик, – Сириллон взглянул на Мануэля, – я бы исполнил свое намерение.

– И тогда не стало бы ни аббата Верньо, ни Ги Гранди, – констатировла княгиня, желая задать разговору более легкомысленный тон. – А членам христианско-демократической партии пришлось бы носить вретища и посыпать головы пеплом!

– Христианско-демократическая партия! – повторил Бонпре. – Ради чего она создана? Какова ее цель?

– Христианство, монсеньор! Только и всего! – ответил Сириллон. – Однако как это много! Вы желали узнать мою историю – не поведать ли ее прямо сейчас?

Кардинал выразил согласие, и через минуту все расселись вокруг него. Стоять остался только Мануэль. Аббат Верньо, остро сознавая, что речь пойдет в том числе и о нем, не мог отвлечь взгляда от Анжелы, которая заняла место у дядиных ног, на подушке. Серо-голубые глаза Анжелы блестели, словно ее лихорадило, и аббат Верньо любовался этим лицом, чудесно преображенным работой мысли. «Уж не разделяет ли Анжела Соврани – разумеется, втайне – взгляды моего сына?» – подумал Верньо. Устроившись в кресле, низко опустив голову, он слушал рассказ Сириллона и дивился, каким образом его давнее летнее «приключеньице» с неискушенной селянкой выпустило в жизнь