Наставник во Христе - Мария Корелли

– Этак, сын мой, ты в пылу молодого задора и вовсе уничтожишь храмы Божии! – молвил кардинал. – Нет, людям необходимо нечто материальное, некий сияющий град на холме [151], некий зримый знак, что Христос находится среди нас.

– Это верно, монсеньор. Только знак этот должен лучиться чистотой; это должен быть, скажем, Крест, образованный солнечным светом, сам подобный солнцу, встающему во мраке. Пусть строятся храмы – я вовсе не против. Пусть они будут шедеврами архитектуры, пусть каждая деталь представляет собой совершенство. Только не надо символов идолопоклонства, не надо ритуалов, основанных на суевериях, не надо золоченых гробниц. Драгоценным камням и металлам вообще не место в храме. Другое дело – произведения живописи и скульптуры, созданные мыслью гения и отданные в дар с кротостью! То же касается великой музыки – она должна звучать, но главное все-таки хвалы и благодарности Господу. Если же кто принесет ценную вещь, нечего ей собирать пыль на алтаре, лежать без толку, пока голодает хоть одна несчастная душа!

– Сын мой, на очищение Церкви согласно этому плану уйдут целые столетия, – медленно произнес Бонпре. – Пожалуй, понадобится второе пришествие Христа!

– А кто сказал, что Он больше не придет? – пылко воскликнул Сириллон. – Кто готов утверждать, что Он уже не присутствует среди нас? Разве Он сам не заповедал нам «бодрствовать», ибо «не знаем ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий» [152]? Нет, монсеньор! Столетия нам не нужны, ведь у нас теперь есть Наука; она стала нам подругой, явила неоспоримую истинность законов мироздания, доказала, что жизнеспособны только те организмы, которые развиваются в гармонии с этими законами. Остальное – сгинет! «КТО НЕ СО МНОЮ, ТОТ ПРОТИВ МЕНЯ» [153]. Или, иными словами, если кто-то противопоставляет себя Вечным законам, то он противопоставляет себя и всей Вселенной, а значит, должен умолкнуть, как фальшивая нота в общей симфонии. Монсеньор, Христос принес нам Божественную Истину, а я по мере слабых человеческих сил всего лишь стремлюсь ей следовать. Если после сегодняшней попытки убийства я когда-нибудь снова нарушу заветы Христа или не приложу довольно стараний, чтобы исполнять их в точности, о, тогда распространите на меня осуждение! Но не прежде, монсеньор, не прежде! А сейчас благословите меня, святой отец.

Кардинал Бонпре колебался. Он выслушал Сириллона с большим интересом, но идеи знаменитого Ги Гранди, хотя и не новые для кардинала, все-таки покоробили его, а фразы напугали своей хлесткостью. Вздыхая, кардинал все раздумывал, пока его локтя не коснулся Мануэль.

– Дорогой друг, неужели ты боишься благословить человека, который возлюбил Отца нашего?

– Боюсь ли я? Нет, дитя мое, я ничего не боюсь, но мое сердце гнетут сомнения…

– Отринь их, – кротко сказал Мануэль. – Протяни руку, ибо не подобает человеческой душе ждать, пока ее благословят.

Глубоко растроганный, кардинал повиновался: его бледная дрожащая ладонь легла Сириллону на темя.

– Да простит тебе Господь греховное помышление! – негромко и торжественно произнес кардинал. – Да уведет тебя Христос от всякого зла и да обретешь ты, следуя за Ним через пустыню жизни, покой Небесный, который превосходит всякое понимание!

Произнес он эти простые слова столь ласково, прочувствованно и в то же время твердо, что глаза Анжелы наполнились слезами, а горло аббата Верньо (он сидел, подперев подбородок) сдавил спазм. Аббату грезилась череда счастливых дней наедине с сыном, которого он столь долго не желал знать; с сыном, который, неисповедимой волей Любви, сначала едва не убил отца, а затем простил его. Может ли закон Вселенной быть представлен более ясно, более наглядно? Если бы Верньо не признал свой грех, он, пожалуй, так бы и погиб, не исправив дела и не получив отпущения. Но он покаялся – и вот его жизнь чудесным образом спасена, и само давнее зло обернулось утешением! Такие мысли владели аббатом Верньо, между тем как Бонпре, прикрыв глаза, благословлял его сына. Все остальные интуитивно склонили головы, так что лиц было толком не разглядеть. Затем, в благоговейной тишине, кардинал деликатным жестом простился со всеми сразу. Гости поняли его без слов, комната опустела, и только аббат Верньо не сразу последовал за остальными, желая смиренно склониться над рукой Бонпре и поцеловать апостольский перстень. Наконец вышел и он. При кардинале остался только Мануэль.

Путь в холл лежал через мастерскую Анжелы; княгиня д’Аграмонт задержалась, чтобы повторить свое приглашение аббату, и, пока она была этим занята, Анжела порывисто обернулась к Сириллону.

– Как Ги Гранди, вы получали немало писем от незнакомцев, не правда ли? – спросила она.

Молодой человек смотрел на нее, не пытаясь скрыть восхищение. Его прекрасные темные глаза так и светились.

– Совершенно верно, мадемуазель. И многие из этих писем мне очень дороги, ибо говорят, что у меня есть друзья, о которых я мог никогда и не узнать.

– Одна ваша корреспондентка питает глубокий интерес к вашим идеям и согласна с вашими взглядами на религию, – продолжала Анжела, потупившись. – Это некая мадам Анжель…

– Вы ее знаете? – обрадовался Сириллон.

Анжела подняла голову – ее глаза блестели – и приложила пальчик к губам.

– Сохраните мою тайну, – молвила она. – Я очень рада наконец встретиться с вами лично!

Сириллон, не помня себя от волнения, только повторял:

– Так это вы… вы!

– Да, это я! – Анжела улыбнулась. – Таинственная приверженка христианско-демократической партии по имени Анжель – на самом деле Анжела Соврани. Видите, мы с вами давние друзья, хоть и не ведали об этом.

Молодой человек просиял от счастья и весь подался к Анжеле:

– Значит, я перед вами в большом долгу. Я благодарен вам за поддержку и ободрение, которые помогали мне в самые темные часы. Ох, да ведь я оказался вас недостоин… Что вы подумали обо мне! Вы – такая красивая, такая добрая…

Анжела попятилась и сделала упреждающий жест. Сириллон больше ничего не успел сказать, ибо его отец, который уже с минуту глядел на них обоих не без удивления, учтиво склонился над рукой Анжелы и поцеловал ее.

– Нам пора, Сириллон, – произнес Верньо.

Через несколько минут Анжела осталась одна. Дневные события проносились в ее разуме с быстротой карусели. Она еще долго сидела задумавшись, мысли ее были подобны апрельской погоде, ибо, хотя Анжела и улыбалась, ясные глаза блестели, наполненные светлыми слезами.

Глава XVII

На одной из тех немногих римских улиц, где еще не довелось разгуляться вандалам от современной архитектуры, стоит «Дом Ангелов», датируемый шестнадцатым веком. Фасад этого здания изобилует сильно выступающими балкончиками, чья особенность –