Наставник во Христе - Мария Корелли

прежде, чем принести себя в жертву, женщина должна быть уверена, что любит. Тогда гвозди, которыми она прибита к кресту, не причиняют ей боли; тогда она не сознает, что обливается кровью, и не страдает от уколов терновых игл. Она видит только дивный свет грядущего Воскрешения, что просачивается сквозь темную завесу смерти. Но если женщина лишь воображает, что любит, если принимает за любовь скоротечные импульсы – тогда жертва будет напрасной, и за смертью не последует ничего. Приблизительно так начала рассуждать Сильви с тех пор, как приехала в Рим, и от новых мыслей ее обаяние засверкало новыми гранями. Веселости в ней убавилось, внимания к ближним прибыло; оставив прежнюю смешливость, она сделалась бесконечно милее и краше. Флориан Варильо, почти пропев свою бессодержательную речь, окинул Сильви оценивающим взглядом и решил про себя: «Через пару недель я мог бы завоевать эту женщину!» Он ошибался, как это часто бывает с самонадеянными мужчинами. Однако идея ему понравилась – она добавила смелого блеска глазам и томной сладости улыбке. Флориан в числе прочих был приглашен графиней на ужин и по праву давнего знакомого задержался – остальные почтенные гости давно разъехались по своим почтенным домам. Но вот и ему настала пора откланяться.

– Felicissima notte, cara e bella Contessa! [161] – произнес Варильо с чувством и приник к белой руке Сильви, щекоча ее усиками, которые, как он воображал, чрезвычайно ему шли. – Завтра вечером приезжает Анжела, а значит, я буду частым гостем в палаццо Соврани. Увижу ли я вас там?

– Разумеется, увидите, – чуть раздосадованно отвечала Сильви. – Я ведь лучшая подруга Анжелы, не так ли?

– Воистину так! Но позволите ли вы мне считаться вашим другом во имя la mia dolcezza [162]?

– La mia dolcezza, – повторила Сильви. – Вот, значит, как вы ее называете?

– Да, только, боюсь, это не слишком оригинально, – улыбнулся Варильо. – Так некий Лудовико Ариосто возлюбленную звал…

Синие глаза Сильви потемнели, заблистали внезапной слезой.

– Восхитительное, лестное обращение! – прочувствованно сказала графиня.

– Каждый мужчина, если ему выпадет счастливая привилегия, которой я в данный момент упиваюсь, должен именно так обращаться к вам! – отчеканил галантный Варильо, вновь касаясь усиками изящной белой руки. – Отныне я ваш друг, не правда ли?

Сильви отняла руку.

– Не обольщайтесь, синьор, – произнесла она с неожиданной холодностью. – Если говорить без лукавства, я вам не симпатизирую. Вы очень обаятельны и очень умны, но в вашей искренности я сомневаюсь.

– Ah, che sono infelice! [163]– выдохнул Варильо. – Впрочем, вы правы, прекрасная, вы правы! С большинством людей я и впрямь избегаю искренности, но вы – одна из тех немногих, кто понимает меня, и перед вами я распахну свою душу!

Варильо устремил на Сильви прямой и пытливый взгляд и спросил тоном оскорбленной добродетели:

– Неужели вы и теперь во мне сомневаетесь?

Графиня усмехнулась; ее щеки порозовели.

– Право, не знаю! – воскликнула она, взмахом руки как бы отгоняя нечто неприятное. – Судить о вас мне следует по состоянию Анжелы. Ее счастье – или же печаль – вот какие критерии я буду принимать во внимание.

Варильо нахмурился, но складка недовольства меж его бровями живо разгладилась, и подвижное лицо засияло искренней улыбкой.

– Хорошо! Buona notter, bela capricciosa! [164] – выдал он и низко поклонился. – Тысяча благодарностей за счастливейший вечер! Вы прелестны, даже когда немилостивы ко мне. Addio! [165]

Сильви сказала «Addio» в ответ, а когда Варильо удалился, когда стихло даже эхо его шагов по мраморным ступеням, снова вышла на балкон и застыла – изящное, утонченное создание, белая фигурка под защитой каменных ангелов. Личико, подобное цветку, глядело вверх, в величественные небеса, где полная луна шествовала словно амазонка, ведя целое воинство звезд. О миниатюрная, нежная, упоительная женщина, чье сердце готово к любви, огромной, как мир! Ты одна, совсем одна этой ночью, под этим восхитительным небом с его посулами! Вечность оно обещает, вечным одиночеством страшит тебя, слабую, всей душой жаждущую идеальной любви. Ох уж эта «идеальная любовь», о коей грезят лучшие из женщин! Где искать ее? Как достичь? Слишком часто любовь приходит к тем, кто уже не вправе принять ее; чаша с нектаром бывает поднесена к устам, которым запрещено испить из нее, ибо общественные условности мигом обратят мед в желчь. Одна из многих проблем, имеющих касательство до будущей жизни и предложенных нашему вниманию – это проблема легитимного удовлетворения страсти. Однако кто поручится, что узник брака без любви не встретит в конце концов родственную душу, с которой почему-то разминулся, пока был еще свободен? На диво точны бессмертные строки Байрона:

Из нас дождутся разве единицы

Заветной встречи с родственной душой.

Других – чей брак быстрей осуществится,

Нуждой внушен, порывом, суетой —

Ждет разочарований хищный рой [166].

Этот-то «порыв» является худшим из всех факторов; он гнетет разум и сердце, он особенно пагубен, и ответственность здесь тяжелее, чем в остальных случаях. Сильви Эрменсштайн поступила мудро, когда не поддалась «порыву», то есть не стала любовницей маркиза: в противном случае неизбежное разочарование наступило бы скорее. Сильви всего лишь его отсрочила – и тем не менее Рим казался ей, как она выразилась, «унылым», сердечная пустота требовала заполнения – но чем? Этого Сильви не ведала, хотя и догадывалась, что глубинный голод не мог быть утолен скоротечным пылом Фонтенеля. И вот мы видим графиню Сильви в тяжких раздумьях. Что делать ей со своей жизнью? Она очень богата, в Венгрии у нее прекрасное поместье и замок, многочисленные слуги готовы исполнить любую прихоть госпожи, однако ее, графиню Эрменсштайн, – богачку, красавицу, светскую львицу – по-настоящему любят только два человека – старик-дворецкий и мадам Бозье, первая ее гувернантка, ныне живущая при ней «для приличия», в довольстве и даже роскоши. Впрочем, выпади Сильви иная доля, будь она ввергнута судьбой в нищету, это обстоятельство никак не повлияло бы на преданность и восхищение, которые мадам Бозье питала к своей патронессе. Именно эта пожилая дама нерешительно и бесшумно вошла в залитую светом гостиную, нацепила очки, разглядела на балконе белую фигурку, подобную фее, спустившейся прямо с луны, постояла еще немного и наконец решилась позвать:

– Сильви!

Прелестная графиня обернулась с улыбкой:

– Это вы, Кэтрин? Идите сюда, на балкон. Ночь совсем теплая, но, если опасаетесь простыть, покройте свою милую седую головку шелковой шалью – она висит вон там, на спинке кресла, – и разделите со мной романтическое настроение.

Преданная Бозье послушалась