Наставник во Христе - Мария Корелли

– Анжела не похожа на других женщин, – возразил Варильо с нервической поспешностью. – И относиться к ней надо соответственно. Она ужасная фантазерка, вечно у нее всякие идеи, да и о жизни она имеет превратное представление. Заботливость и мечтательность – вот ее главные свойства, притом она иногда полностью уходит в себя. Страстности в ней нет ни на грош. Из таких, как Анжела, получаются образцовые супруги.

Графиня Сильви сделала быстрый выдох. Кровь в ней закипала, сердце билось учащенно. Однако она совладала с собой и уточнила:

– Вы хотите сказать, что холодность Анжелы будет ей защитой от соблазнов?

– Совершенно верно! – с улыбкой отвечал Варильо – к нему вернулось хорошее расположение духа. – Невозможно представить, чтобы Анжела пошла на супружескую измену. Ей неведома необузданная страсть, подобно молнии воспламеняющая сердце, которому суждено сгореть в собственном огне. У Анжелы нежные чувства уравновешены разумом, так уж она создана. Измена противна самой ее сути, то есть просто немыслима. И дело не в силе характера, не в способности противостоять искушению – дело в том, что не существует такого искушения, которое Анжела сочла бы для себя привлекательным.

– Вы действительно так думаете? – В ярких глазах Сильви заплясали искорки иронии. – Вы готовы назвать Анжелу бесполым существом только потому, что она горда и полна чувства собственного достоинства? По-вашему, она и не женщина вовсе, и сердца у нее нет, и страсть ей незнакома? Да вы просто ее не любите!

– В целом мире для меня нет никого дороже малютки Анжелы! – пылко воскликнул Флориан. – Да и может ли кто-нибудь с ней сравниться? Ее прелесть появляется под настроение и так же улетучивается, однако наш брат художник находит упоение в этом редчайшем свойстве внешности. Создания, подобные Анжеле, будоражат фантазию – не то что признанные обладательницы классических форм и черт лица с их застывшим мраморным совершенством. Однако, дорогая графиня, я недурно разбираюсь в характерах и понимаю, что неуловимое очарование Анжелы происходит от небывалой безмятежности ее души – души создания почти бесполого (заметьте: вы первая обронили это словечко). Анжела чище снега – и уж точно холоднее, чем снег.

– А вам, счастливому избраннику, значит, предстоит растопить эту снежную холодность, – не без надменности изрекла Сильви. – Вы глубоко заблуждаетесь, считая Анжелу бесстрастной. Она вся – страсть и пыл, только скрывает свою суть, приберегает ее для вас. Извините, но, по-моему, вам следует больше ценить любовь и верность Анжелы. Не забывайте о соперниках!

Флориан Варильо с улыбкой вскинул брови:

– Соперники? Veramente? [160] Разве они существуют?

– Вы слишком высокого мнения о себе, потому и не допускаете такую вероятность, – отвечала графиня. – Однако исключать ее нельзя.

Варильо зевнул и, углядев на своем жилете пылинку, брезгливо смахнул ее одним щелчком.

– А я вот исключаю. Помилуйте, да кто же потеряет голову из-за Анжелы – тем более сейчас! Она ведь сущая ледышка; кроме меня, ни у одного мужчины нет даже намека на шанс.

– Разумеется, нет, – теряя терпение, отвечала Сильви. – Анжела ведь ваша нареченная невеста. Но, если бы дело обстояло иначе…

– Результат был бы тот же, – убежденно договорил Варильо и рассмеялся. – Мужчины не интересуют Анжелу. Романтизм, мечты и грезы – вот что ей нужно, вот откуда черпает она сюжеты своих картин…

– И вы полагаете, что при всем при этом она холодна? Весьма поэтически описанная вами «необузданная страсть, подобно молнии воспламеняющая сердце, которому суждено сгореть в собственном огне», по-вашему, никогда не потревожит покой Анжелы?

– Едва ли, – отвечал Варильо, беря мечтательный тон. – Мы с Анжелой вступили в любовь, как дети, которые, бродя по лесу, вышли на цветочную поляну. Нас не застигла гроза, призрак опасности не мелькнул в наших взорах, кровь не ускорила свой ток, побуждая нас броситься друг другу в объятия. Словом, чуда не произошло; наша любовь держалась в пределах русла, не ведая восторгов разлива!

Обаяние Флориана Варильо крылось главным образом в его удивительном голосе, и эту свою маленькую речь он интонировал куда как умело. Томная грусть и сладостная нежность произвели впечатление на Сильви, натуру втайне романтичную, со склонностью к поэзии. Поневоле графиня испустила едва слышный вздох. Но о чем было вздыхать? Решительно не о чем! Просто Флориан Варильо, освоивший весь спектр голосовых модуляций, ловко и привычно подбирал самые благозвучные слова, обходя подводные рифы правдивости. Точно по такому же принципу он сочинял изящные подписи к своим картинам: рифмовка давалась ему легко. К сожалению, вирши, при первом прочтении будто бы исполненные смысла, на поверку оказывались пустопорожними, совершенно как и фразы, которые Варильо, словно бусины, одну за другой нанизывал на нить беседы. Впрочем, графиню Сильви, в странном ее состоянии, могла взволновать любая мелочь. Сильви была – и не была влюблена. Красивое лицо и стройная фигура маркиза Фонтенеля, заодно с его многочисленными достоинствами и даже перлами души, притягивали ее, удерживали крепче, чем даже осведомленность о том, что маркиз ею пленен, что он не отступится. При всем при том Сильви хоть и нехотя, но признавалась перед самой собой, что маркиз – безнравственный человек и его амурные похождения проступят во всей неприглядности через любую глазурь. Да, жизнь маркиза была длинной чередой интрижек – совершенно как жизнь знаменитого актера Миродена. По слухам, лучший муж – это распутник, ставший на стезю добродетели, но Сильви не хотелось на себе проверять это утверждение, тем более что маркиз предлагал себя ей не в мужья, а в любовники. Находясь в Париже, где маркиз всюду за ней следовал, опутывая паутиной знаков пылкого внимания, хорошенькая и сентиментальная графиня порой чувствовала, что ее стойкость утекает, как песок сквозь пальцы. Жажда быть любимой поглотила ее душу, графине казалось, что еще немного – и она уступит изощренным и галантным домогательствам, позабудет о вероятных последствиях. Ее безопасность висела на волоске. Но теперь она в Риме, миниатюрный кораблик после многих штормов надежно стоит на якоре. Всеобъемлющий покой и меланхолическое величие медленно умирающей «Матери наций» передались и графине Сильви, укутали ее, как плащ, защитили от собственных тайных желаний. Утонченная натура, она занялась обустройством «Дома Ангелов», и эти хлопоты, выбор мебели и предметов интерьера пошли на пользу ее душе, развеяли туман иллюзий, который уже начал сгущаться. Теперь графиня могла думать о Фонтенеле спокойно и даже с состраданием, она могла молиться за него и желать ему всяческих благ. Она уже сомневалась, что вообще любила его – а это главное. Ибо