Наставник во Христе - Мария Корелли

с неожиданной решимостью заявила Сильви. – Вы слишком ко мне привязаны и вдобавок растили меня с малолетства, поэтому до сих пор я иногда кажусь вам ребенком. Вы и доныне стремитесь тешить меня разными пустячками и даже мысли не допускаете, что во мне есть душевная твердость. Да! Во имя любви я выдержу что угодно!

– Дитя мое!

– Все что угодно, – повторила Сильви. Ее синие глаза то темнели, то вспыхивали – дивное свойство, присущее ей одной. – С каким удовольствием я скандализировала бы этот глупый дряхлый мир – жаль только, что нынче это почти невозможно, ибо он сам погряз в скандалах. Да, я бы это сделала, но с одним условием: мужчина, ради которого я пойду на жертву, должен любить меня так же беззаветно, как я его. В этом-то и трудность, Кэтрин. Мужчины не способны на любовь – они лишь вожделеют.

Сильви обратила лицо к небесам, и луна не замедлила, подсветив ее пышные волосы, нимбом окружить прелестную головку.

– Именно поэтому, – продолжала Сильви, взвешивая каждое слово, – я и отправилась в Рим. Я сбежала от маркиза Фонтенеля, ибо он меня не любит!

– Он негодяй! – убежденно воскликнула мадам Бозье.

– Увы! Негодяев в мире слишком много, – вздохнула Сильви, по-прежнему глядя на небесные алмазы. – Правда, бывает, что негодяй под влиянием истинного чувства искупает половину своих грехов. Но с маркизом такого не случится. Маркиз сам для себя – единственный кумир, а я… я не согласна занимать на пьедестале второе место и поэтому… – Сильви осеклась, но после паузы вновь заговорила: – Видите вон ту звезду, Кэтрин? Какая она яркая – словно сияет морозной ночью, и не над Италией, а над Америкой. Не находите ли вы, что таким же блеском горели глаза незнакомца, получившего от меня розу? Наверняка он спрячет ее под подушку и предастся мечтам! – Сильви усмехнулась. – Однако вернемся в комнаты.

Мадам Бозье вслед за своей патронессой вступила в ярко освещенную гостиную. К графине уже спешил паж-арапчонок с целой охапкой восхитительных алых и белых роз. К цветам прилагалась карточка следующего содержания: «Множество ничего не стоящих – взамен той, что бесценна».

Графиня прочла текст и передала карточку мадам Бозье. На ее устах уже играла улыбка, глаза сияли.

– Нет, Рим не так уж и уныл, – констатировала Сильви, расправляя розы в высокой этрусской вазе. – Я начинаю находить этот город весьма интересным!

Глава XVIII

Обри Ли, презревший все проторенные пути, был человеком, что называется, «сделавшим себя», успехом обязанным только себе самому. Родился он в Новом Свете, образование получил превосходное – сначала под надзором строгого отца и опекой матери, которая его боготворила, затем – в одном из лучших университетов Америки. Способность схватывать на лету избавила его от выматывающей зубрежки – в науках Обри Ли продвигался семимильными шагами. Однако настал день – он неминуемо настает для людей с тонкой душевной организацией, – когда на юношу обрушилась всепоглощающая хандра. Само стремление к новым знаниям выглядело в его глазах абсурдным, искусство и природа больше не радовали, достижения современного прогресса показались шествием бледных теней, предстали бесполезными, пустячными. Подобно царю Соломону, сочинявшему свой знаменитый «Екклесиаст» в глубокой печали, Обри погрузился в «трясину уныния» [169]; это получилось само собой и – надо отдать ему должное – вопреки складу его характера. Натура Обри, хотя и жизнелюбивая, и цельная, была все-таки слишком чувствительна; нервы он имел отнюдь не железные, но скорее стальные, а сталь, даже закаленная, ржавеет в сырости условностей и глупых традиций. В лютне его души образовалась крошечная трещинка [170], однако ее хватило, чтобы возник полный разлад между Обри Ли и остальным миром; чтобы гармония сменилась какофонией. Объективной причины для этого не существовало – ни любовное разочарование, ни крушение планов не постигло Обри Ли. Нет, его чувства плохо поддавались словесному определению, и он еще не ведал, что подобным смятением всегда сопровождаются первые пульсации эмбриона гениальности, которому суждено развиться и однажды потрясти мир. Обри не понимал природы своего внезапного отвращения к книгам, музыке и даже к упоительнейшему занятию – разгадыванию тайн науки. Ему стал душен даже родной дом, где каждое его настроение живо фиксировалось тревожным, исполненным любви материнским взглядом. Вот как вышло, что в один прекрасный день Обри, повинуясь сугубо мальчишескому порыву, сбежал из дома с актерской труппой, которая вскоре покинула Америку. Он и сам не знал, чем обусловлен его выбор; вероятно, сказались глубокое понимание произведений Шекспира и любовь к этому титану. На сцене Обри вскоре заблистал; правда, сам он свой успех воспринял с удивлением и даже с толикой брезгливости. Тембр голоса, манеры, внешний вид – все говорило в его пользу; однако высшее образование в области литературы восстановило против Обри самого импресарио. Этот непроходимо невежественный субъект был еще и тщеславен, а потому не подозревал о своем невежестве, его ужасно задевало, что новому члену труппы понятны шекспировские аллюзии. Дело кончилось диалогом на повышенных тонах. Обри бросил труппу, но едва ли жалел, что не задалась его актерская карьера. На первых порах он, бывало, воображал, как добьется славы, как одним взглядом, словом или жестом будет повелевать эмоциями тысяч людей. Его амбиции были направлены на то, чтобы сделать себе имя, играя в шекспировских пьесах. Притом он свободно, как родным английским, владел французским языком, то есть мог бы взять штурмом еще и французскую сцену. Однако мало-помалу Обри узнал, на какие пакости способна актерская братия, когда хочет подрезать крылышки молодой «звезде». Обри отчетливо увидел, какой мерзостью окружен, разгадал – и с содроганием отринул – авансы размалеванных блудниц, называемых актрисами. Вдобавок нахлынула тоска по дому, так бездумно им оставленному; дому, осененному покоем и утонченностью, дому, где он, Обри, получил представления о благородстве, где тон задавала его матушка – воплощенное очарование, символ высокой женственности. И новый, куда более мощный дух восстал в сердце Обри и возопил: «К чему эти глупости? Неужели мне суждено опуститься до уровня этих подлецов? Неужели эти ничтожные душонки утащат на дно меня – с моими разумом, сердцем, чувствами? Не пора ли мне расправить крылья и устремиться к высшей свободе? Да, но где искать ее?»

В то время Обри находился в одном провинциальном английском городке – именно там произошел скандал с невежественным импресарио. Обри заметил молчаливую неприязнь горожан к викарию, настолько ненавистному всем и каждому, что любая беседа сводилась к поношению сего представителя духовенства. Учитывая малое население городишки, противостояние имело нешуточные масштабы. Обри долго