Наставник во Христе - Мария Корелли

задействуя свой дар убеждения, и улыбнулся, являя идеально ровные зубы. – Когда травля завершена, охотники возвращаются домой еле живые от усталости. Всякий мужчина стремится получить именно то, что для него запретно!

– Полагаю, вы говорите, опираясь на личный опыт, – пропела Сильви, неспешно приблизившись к камину. Она подхватила спаниеля, и он – живой шелковый шар – занял уютнейшее местечко у хозяйки на груди, под округлым подбородком. – Кажется, у вас-то есть абсолютно все; тем не менее вы не удовлетворены. Вас не делает счастливым даже помолвка с Анжелой.

– Анжела – славная девочка, – снисходительным тоном бросил Флориан. – Милее не найти в целом мире. Притом она еще и умница.

– Умница? – повторила Сильви. – И только-то?

– Cara Contessa [157], неужели этого мало?

– У Анжелы большой талант! – убежденно и пылко произнесла Сильви. – Она гениальна! Она – великая художница!

– Как?! – Вариольо усмехнулся. – Одна женщина превозносит другую – поистине, это удивительно. Обычно женщины, словно кошки, шипят друг на дружку и в клочья раздирают наряды и репутации, причем первые чаще, чем вторые. Поэтому мне особенно приятно слышать из ваших уст похвалы моей Анжеле. Вы очень великодушны, графиня!

– Великодушна! – воскликнула Сильви Эрменсштайн, Флориану достался ее прямой взгляд. – По-моему, лично знать Анжелу – огромная честь, по-моему, касаться ее руки – великая привилегия! Вся Европа восхищается ею, она входит в число самых выдающихся художников целого мира.

– Она действительно хорошо владеет кистью – хорошо для женщины, – протянул Варильо. – Прошу вас, cara Contessa, учесть эту оговорку. Ваш прекрасный пол нередко достигает успехов, когда речь идет о разных очаровательных вещицах, однако те же вещицы, созданные мужчинами, никого не удивили бы. Волшебные существа, разве для славы сотворил вас Господь? Нет, вы сотворены для любви.

Графиня смерила его долгим взглядом – и вдруг рассмеялась:

– Ну конечно! А еще мы сотворены, чтобы нами пренебрегали и бросали нас! Порой также от нас требуется жертвовать ВАШЕМУ прекрасному полу состояние и чистейшие порывы души – все для того, чтобы быть выставленными за ворота. А еще, случается, нам выпадает большая честь – собственными руками добывать вам пропитание и платье, пока вы в своих клубах разглагольствуете о ничтожной роли женского труда в мировой экономике. Видите – мне известно достаточно. Кстати, видели вы великое полотно Анжелы?

И опять Флориан усмехнулся:

– Великое полотно? Нет, я его не видел. Мне известно, что милая девочка держит в мастерской холст огромных размеров и вынуждена взбираться на лесенку, чтобы заполнить слоем краски его верхнюю часть. Но сам холст занавешен – Анжела покажет мне его не раньше, чем картина будет готова. В некоторых делах она сущее дитя, и я над ней посмеиваюсь. Мне, кстати, совсем не любопытно, я дождусь, пока она сама захочет показать мне свое творение. По-моему, она замахнулась на дело, которое для нее великовато. Нет, правда: задача Анжеле не по силам.

– А над чем сейчас работаете вы сами? – вдруг спросила Сильви.

– Я задумал серию изящных пустячков, вместе они составят нечто вроде мозаики, – горделиво сообщил Варильо. – Это будет отрада для истинных ценителей миниатюр, гурманов от изобразительного искусства.

– У вас та же натурщица, что и в прошлом году? – не отставала Сильви.

Их взгляды скрестились, и Варильо заерзал в кресле.

– Да, – коротко ответил он.

Сильви рассмеялась.

– Человек незапятнанной репутации! – проговорила она. – Честнейший из представителей своего пола! Мужчины, кстати, применяют слово «честная» к женщинам, которые готовы потворствовать их порочным желаниям.

Варильо густо покраснел, однако заговорил с нарочитой небрежностью:

– Вам угодно было избрать саркастический тон, прекрасная госпожа. Признаюсь, я вас не понимаю…

– Вот как? В беседах со мной вы обычно куда проницательнее, но тем, кто знает вас не настолько хорошо, вы можете показаться простодушнейшим из людей. Не юлите! Ответьте прямо: эта ваша Пон-Пон – одна из «честных» женщин?

– Она очень добрая, – сказал Варильо с теплотой, близкой к почтительности. – На свои заработки бедняжка кормит всю свою семью.

– Как мило с ее стороны! – усмехнулась Сильви. – Не каждая женщина способна на такое, не правда ли? Хотя моя модистка делает то же самое – только не теряя добродетели. Кстати, если ваша правая рука утратит способность водить кистью по холсту, Анжела будет «кормить» ВАС!

– Анжела, Анжела! – проворчал Варильо. – Разве вы не можете говорить о чем-нибудь другом?

– Не могу, не могу ни минуты! Анжела – интереснейший предмет, во всяком случае для меня. Завтра вечером она будет в Риме со своим дядей-кардиналом. Они остановятся в палаццо Соврани, которое, по-моему, представляет собой нечто среднее между Ватиканским дворцом и камерой пыток. Что до безупречного, добродетельного кардинала, в Ватикане его уже почти готовы причислить к лику святых; заметьте, я сказала «почти».

– За какие же заслуги?

– А вы разве не слыхали? Кардинал Бонпре совершил чудо в Руане – исцелил мальчика, который с младенчества был калекой, теперь же крепок и здоров, так что лучшего и не пожелаешь. И все благодаря одной-единственной молитве – по крайней мере, так говорят. Новость достигла Ватикана буквально на днях, а мне ее сообщил наш обходительнейший монсеньор Джерарди. Из Руана приехал тамошний архиепископ – нарочно, чтобы из первых рук передать благую весть Его святейшеству.

– Я в это не верю, – безразличным тоном бросил Варильо. – Время чудес миновало. Я слышал и от Анжелы, и от других, что кардинал Бонпре никогда не позволял втянуть себя в мистификацию.

– Я всего-навсего сообщила вам то, что в Ватикане является предметом обсуждений. Учитывайте, что ваш будущий дядюшка имеет шансы однажды стать понтификом! Анжела пишет вам?

– Да, каждый день. Но о чуде не упомянула ни разу.

– Может быть, она сама еще не знает. – Сильви зевнула и томно потянулась, воздев свои белые руки. – О, Dio mio![158] Как же уныл этот Рим!

– Долго вы уже здесь, графиня?

– Почти неделю. Если ничто не развлечет меня, вернусь домой, в Будапешт.

– Как же мне вас развлечь? – вопросил Варильо, занимая место подле графини и порываясь взять ее за руку. Ему это не удалось – рука была отнята.

– Вот уж точно не этим! – презрительно бросила Сильви. – Поразительное самодовольство! Женщина сетует на скуку, а мужчина, который в данный момент к ней ближе всех, решает, будто ее порадуют его неуклюжие ласки. Ай-ай-ай! Когда только вы уразумеете, что не все женщины похожи на Пон-Пон?

Обескураженный и раздосадованный, Варильо отодвинулся. Его amour propre [159] было задето, он начинал злиться. Мелодичный смешок графини Сильви прозвучал как перезвон колокольчиков.

– А если Анжела узнает, каким образом вы намеревались меня развлечь? Думаете, ей