Наставник во Христе - Мария Корелли

– Человек не всегда ответственен за добро или зло, которое вершит на земле, – говорил Сириллион голосом звучным и полным страсти, выдерживая размеренный ритм. – Характер во многом формируется впечатлениями раннего детства, в моем случае это горечь и душевная боль. Биение разбитого сердца моей матери определило мою судьбу с первых дней. Поэтому мои мысли всегда были мрачны, что противоестественно для маленького ребенка. Мы с мамой жили на самой окраине древнего города Тура; за нашим домишком простирались обширные луга, пестрые от цветов и особенно прекрасные весной, когда распускаются дикие нарциссы, чей аромат стремится к небу, словно фимиам. Помню, я устраивался прямо на земле, среди прохладных зеленых стеблей, и думал, думал напряженно. О чем? Главным образом о том, почему моя мама так несчастна: куда смотрит Бог? Позже я узнал, что винить надо не Бога, а человека, нарушившего законы справедливости. Мать моя была честной и стойкой, она горевала, плакала – но и работала, причем очень много, чтобы я мог ходить в школу. Она меня научила всему, что знала сама, – правда, знания были скудны; но она стала учиться, чтобы после учить меня. Пока я спал крепким сном физически здорового мальчугана, мама корпела над книжками, достаточно сложными даже для образованной женщины. Простая малограмотная селянка, она ночь за ночью брала эти, казалось бы, непреодолимые барьеры. Я схватывал знания на лету, притом мне помогало терпение любящего сердца, но в одиннадцать лет я решил более не висеть жерновом на материнской шее и, не спрашивая позволения, нанялся полоть сорняки в одну усадьбу. Так я начал сам зарабатывать себе на хлеб – а это лучший и благороднейший в мире способ познания. Независимый материально, я обрел и духовную независимость: я начал читать запоем, я начал размышлять. Когда мне было лет пятнадцать, я случайно познакомился с человеком, чей пример вдохновил меня и определил мою судьбу. Имя этого человека – Обри Ли.

Анжела снова издала слабый возглас, и Сириллон обратил к ней взгляд своих темных глаз:

– Да, мадемуазель! Мне известно, что Обри Ли недавно был в Париже. Наверняка вы с ним знакомы. Он прирожденный лидер; если честная жизнь и незапятнанная репутация вместе с даром красноречия, упорством и целеустремленностью имеют какой-то вес, Обри Ли добьется успеха. Он американец британского происхождения. Сойдясь с ним, я сразу решил, что должен овладеть английским языком, ибо на нем изъясняются в Америке. Из рассказов Обри я понял, что за Америкой – будущее, она буквально держит его в ладонях. Позднее это мое интуитивное ощущение подтвердилось фактами. Свершив месть, я намеревался бежать в Америку и там под псевдонимом, который уже известен в Европе, продолжать свою пропагандистскую деятельность. По-английски я пишу столь же легко, сколь и по-французски, ведь мой друг Обри Ли до такой степени проникся ко мне симпатией, что прожил в провинции Турень целых полтора года исключительно ради удовольствия обучать меня и прививать свои идеи на мой юный и честолюбивый ум. Теперь мы с ним едины в чаяниях и стремлениях. Разница в возрасте нам не мешает. Когда мы познакомились, Обри было двадцать два, а мне всего пятнадцать; но вот мне двадцать шесть, а ему тридцать три – я дорос до него, и мы как товарищи равны. От Обри я узнал, сколь велико в мире недовольство современными нравами и религией. Обри научил меня выступать публично. Он был тогда актером в странствующей труппе, кем-то вроде цыгана-бродяги, но скоро грязь, неотделимая от лицедейства, ему надоела, и он сменил театральные подмостки на нечто более благородное – трибуну. В свои двадцать два года он уже умел увлечь людей вдохновенной речью, он увлекает их и сейчас. Когда я услышал, до чего свободно, будто на родном языке, Обри говорит по-французски, я поставил себе цель в такой же мере усовершенствовать свой английский. Потом мы расстались, оба настроенные на одно: вести людей за собой везде и всюду. Заверили друг друга, что готовы голодать, что продолжим пропаганду, даже если она будет стоить нам жизни. Я тогда уже имел стабильный заработок в той самой усадьбе, денег хватало на содержание матери. Обри убедил меня, что не надо стыдиться каждодневного труда, если разум занят мыслительной деятельностью, в то время как руки держат мотыгу. Я послушался, но периодически я, выражаясь языком земледельцев, оставлял разум «лежать под паром», то есть спонтанно впитывать из природы все, что есть в ней совершенного, мощного, прекрасного. Так я познал Творца в Его величии и благодати. Об этом не услышишь от пасторов – их догматы совсем не так подают суть Господа нашего. В восемнадцать лет я впервые выступил публично, через год в Туре вышла моя первая книга. Однако, несмотря на быстрый успех, моя душа оставалась согбенной под бременем испепеляющей жажды мщения. Эта навязчивая идея была мне серьезной помехой в достижении главной цели. Когда умерла моя мать, в последний раз проворковав едва слышно припев старинной песни «Ах, любовь, как ты жестока», искра ненависти, которой я с детских лет не давал угаснуть, вспыхнула ярким пламенем. Нынче утром это пламя взметнулось до небес, как вы все могли наблюдать. Ну а теперь осталась только горстка золы – то, что всегда остается от любого костра! Видимо, судьба сохранила меня для дел куда более полезных – я на это надеюсь. Франция уже знакома с моими книгами и поступками, но я смотрю шире. В пределах одной Франции я не останусь, ибо эта страна пришла к упадку и приговор ей вынесен. Я же мыслю и пишу ради Будущего, а не ради Прошлого. Вот моя жизнь; до сих пор она не была омрачена, равно как и освещена, ничьей любовью, за исключением нежной любви моей матери. Вы, ваше преосвященство, – Сириллон обернулся к кардиналу, – спрашивали, почему я так привержен идеям, подразумевающим перемены, страх и смятение. Монсеньор, страх и смятение не охватывают чистых сердцем. Эти эмоции родятся лишь в тех, кто имеет тайные причины, то есть знает за собой вину! Правдивых же Правда не смутит. И если я привожу в трепет негодных членов общества, обличая лицемерие, узаконенное мошенничество и подлость преступных комплотов, кто я такой? Всего-навсего человек со щеткой, выметающий из запущенного здания пыль и паутину. Так я добиваюсь главной и, по сути, единственной цели – очищаю землю для человеческих душ. Страх и смятение неизбежны, они даже необходимы. Время приспело, и никому не уйти от ответа. Настает срок, о