Наставник во Христе - Мария Корелли

чем Церковь, обнадежу успешнее, чем христианская вера. Как знать, вдруг пожатие моей руки эффективнее подготовит его к встрече с Господом – и с моей матерью, – чем таинство помазания святым елеем.

– Так-так! Подобно всем членам окаянной секты, вы произносите кощунственные речи о Святых Дарах! – вскричал Моретти в негодовании. – Перед лицом одного из самых выдающихся кардиналов вы вслух поносите Церковь!

Резким взмахом руки Сириллон поспешил отмести обвинения.

– Монсеньор, я не поношу Церковь. Я просто считаю, что честность и великодушие по отношению к ближним лучше, нежели любая религия. У Христа не было собственного храма. Он не возводил святилищ, не копил богатств. Он проповедовал для тех, кто хотел Ему внимать, и делал это под небесным сводом, на открытом воздухе. Он пророчествовал о том, что церкви падут; Он изрек: «Здесь Тот, кто больше храма» [134]. Христос жаждал искоренить лицемерие, въевшееся в души. «Дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали его вертепом разбойников» [135] – вот как Он сказал. Разбойники, крадущие не только золото, но и честь! Похитители Священного Писания, неустанно искажающие его, с тем чтобы оно годилось к той или иной эпохе, чтобы покрывало интриги и козни духовенства. Разве человек, который добрался до древних монастырей Армении и Сирии и прочел манускрипты, поверит, будто Спаситель мира мог опуститься до того, чтобы обыгрывать латинское слово «Petrus», чтобы сказать «На сем камне Я создам Церковь мою» [136], уже зная, что имеет дело с трусом, который скоро отречется от Него?

– Хватит! – возопил Моретти, багровея от ярости. – Не желаю вас больше слушать! Я взываю к вам, кардинал Бонпре…

Однако Сириллон, ничуть не смутившись, продолжал:

– Монсеньор, остерегайтесь этого символа вашей Церкви! Неспроста он приобретает новый, зловещий смысл применительно к реальности. «Не знаю человека сего», – сказал Петр. Ответьте же мне: разве не то же самое изрекают сокровища, свезенные в Ватикан со всего мира, хранящиеся там без пользы, пока вокруг царят нищета и голод; разве не читается в их блеске надменное и уверенное «НЕ ЗНАЮ ЧЕЛОВЕКА» [137]? Какого человека? Того, Который сострадал обделенным, Который имел нежное и жалостливое сердце, Который не мог отослать от Себя голодающих и сотворил хлеб для них! Речь идет о Человеке, который оплакивал смерть друга, утешал и благословлял малых детей, простил гонимую, сказав ей: «Иди, отныне больше не греши» [138]. Который был настолько бескорыстен, чист и силен духом, настолько велик, что даже скептики, отрицающие Его Божественную природу, согласны с тем, что Его житие и деяния были исполнены блага более, чем деяния любого из созданий, когда-либо ходивших по этой земле. Монсеньор, в мире нет истинного наместника Христа[139]!

– Для еретиков – конечно, – с презрением отвечал Моретти.

– Наместника Христа нет вообще! – пылко возразил Сириллон. – Ни для одной погибающей, страждущей души не найдется на земле утешителя. Зато человечество сейчас стремится впитать Дух Иисуса, постичь Его учение. Человечеству нужна сама Вера, а не множество вариаций на тему Веры, которые суть только тени. Человечество уже не довольствуется описаниями небес – ему нужны настоящие Небеса, которые только-только начали мерцать за приоткрывшимися драгоценными вратами науки. Иоанну Богослову в его видении были явлены двенадцать врат, и каждые представляли собой жемчужину [140]. Естественно, насмешники утверждают, что ни одно из морей на Земле никогда не рождало столь огромных жемчужин. На самом деле жемчужины – не что иное, как пророческие символы сфер науки, о которых в древние времена не было и понятия! Так-то, монсеньор! А что же физика? Я вам вот что скажу: мы еще только приступили к открытиям в области человеческих чувств. Например, малоизученной остается сила, благодаря которой я читаю на вашем лице следующее: «Отправить бы на костер этого субъекта за его неподобные мысли!» И вы еще называете себя христианином, ваше преосвященство! На костер ваши далекие предшественники отправляли каждого, кто был достаточно дерзок, чтобы делать собственные выводы! Но это время прошло, монсеньор. Дух Иисуса Христа одержал победу над Церковью!

Пылкое красноречие юноши буквально завораживало; его темные глаза горели, лицо, оживленное и вдохновенное, казалось освещаемым изнутри, и этот огонь делал черты еще выразительнее. Аббат Верньо, потрясенный аргументами, принявший их, опустил дрожащую ладонь на предплечье молодого оратора, этим жестом не приказывая умолкнуть, но лишь умоляя поостыть. Сириллон схватил отцовскую руку и крепко сжал ее. В течение секунды Моретти буравил отца и сына взглядом, полным ненависти; его застывшая, искаженная физиономия оттенком вызывала ассоциации с тучей. Затем, в нарочитом молчании, Моретти повернулся спиной к обоим Верньо.

– Ваше преосвященство все слышали, – процедил он, обращаясь к Бонпре; тот, смертельно бледный, неподвижно сидел в кресле.

– Да, – ответил он, словно превозмогая себя.

– И ваше преосвященство дозволяет подобные…

– Зачем бросаться словами? – перебил Бонпре, поднимая на Моретти горестный взгляд. – Кто в наши дни запрещает, позабыв, что у нас тут свобода слова? Разве мы с вами имеем право объявить, что человеку не дозволено выражать свои мысли? А если он не повинуется? Что же нам – замкнуть слух? Этого мы не сделаем – не посмеем, если чтим Господа нашего, Который сказал: «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» [141]. Если мы хотим сами быть услышанными, надобно слушать и других.

– Слушать – пожалуй, но разве в ситуациях вроде этой не надобно ли еще и осуждать? – осведомился Моретти, сквозь прищур глядя на почтенного кардинала.

– Осуждать надобно, лишь если имеет место смертный грех, – кротко отвечал Бонпре. – И даже тогда осуждение должно быть высказано с опаской и трепетом, а также с учетом всех обстоятельств, которые привели ко греху. «Не судите, да не судимы будете» [142]. Нам прямо сказано: даже если не семь раз согрешит брат против нас, а семижды семь раз, все-таки следует его простить и поддержать. Следует помочь согрешившему, а не попирать стопами того, кто уже и так распростерт на земле.

– Ваше преосвященство действительно придерживается такого мнения? – уточнил Моретти.

– Конечно! А вы разве думаете иначе?

Моретти холодно усмехнулся:

– Да, я думаю иначе! Я верный слуга Церкви, а Церковь – это власть морали. Упущенная петелька, сиречь поблажка, ставит под угрозу целостность всего полотна…

– За метафору можно взять и карточный домик, который рушится от одного дуновения, – вмешался Ги Гранди, он же Сириллон Верньо. – Весьма ненадежная основа для вечной этики Иисуса Христа!

– Я, сударь, не с вами разговариваю! – бросил Моретти, обернувшись.