Наставник во Христе - Мария Корелли

тонкая резьба по камню. Хотя среди них вы не найдете двух одинаковых, и в совокупности балкончики создают впечатление полнейшей гармонии. Тот, что расположен по центру, более напоминает усыпальницу в соборе, ибо его кровлю венчают по бокам ангельские головки, выглядывающие из-за собственных сложенных крыльев, а между ними находится массивный щит вроде того, который Элейна хранила для рыцаря Ланцелота [154]. Этот щит, сиречь герб, имеет в своих четвертях лилию, крест и сердце.

На этом-то балкончике стояла Сильви Эрменсштайн. Облокотившись о парапет, она как могла далеко высунулась из темной тени шатра ангельских крыл. Золотая римская луна своими ослепительными лучами подсвечивала мягкие волосы графини и делала ее белое платье визуально невесомым, так что Сильви вполне сошла бы за святую, особенно угодную Господу и потому помещенную под охрану ангелов. И однако графиня слыла ветреной особой, чью пищу составляет мужское поклонение. Мало же знал высший свет душу этой женщины; впрочем, разве он знает достаточно хотя бы чью-нибудь душу? Сильви, богатая, очаровательная, независимая и потому безразличная к молве, жила в согласии со своими желаниями; другое дело, что свет никогда бы не поверил, будто желания такой женщины, как Сильви Эрменсштайн, настолько невинны. Та, которую охотно принимали при каждом королевском дворе Европы, почти всем развлечениям предпочитала прогулку в роще с любимой книгой. Действительно, она покоряла сердца одним только взглядом или поворотом головы, однако ни на что в мире не досадовала более, чем на это свое свойство. Имея кое-какой опыт, графиня Сильви находила мужчин созданиями, далекими от совершенства. Как всякая женщина, она втайне жаждала быть любимой – втайне потому, что ее представление о любви как о чистом, цельном, возвышенном чувстве большинство людей разделяет лишь отчасти. Графиню снедала тоска. Да, Рим прекрасен – но как же он уныл! Протягивая к луне свои нежные белые руки, словно стремясь вырваться из-под ангельской опеки, Сильви сетовала вслух, и весьма многословно. Жалобы она обращала в глубину покоев, оттуда ей отвечал голос, каких немного найдется в целом мире. Голос этот умел заворожить с первых мгновений и оставлял собеседника в уверенности, что восхитительная мелодичность обусловлена редкой добродетелью.

– Вы как будто недовольны, – промурлыкал по-английски этот дивный голос. – Но ведь путь ваш поистине устлан розами!

– Вот, значит, как вы считаете! – Сильви быстро обернулась.

Ее пристальный взгляд устремился на человека лет тридцати пяти, красивого лицом, невысокого, но очень хорошо сложенного. Он сидел в кресле, вальяжно вытянув ноги, и теребил шелковистые ушки японского спаниеля [155], миниатюрнейшего среди представителей своей породы; с этим песиком Сильви не расставалась.

– Боже мой! – продолжала она. – Вы, художник и идеалист – или мне следует сделать оговорку «по общему мнению»? – Тут Сильви усмехнулась. – Оказывается, рассуждаете, как все мужчины! По вашей логике выходит, что если женщина улыбчива и мила с друзьями, если носит элегантные туалеты, остроумно шутит и флиртует напропалую, значит, ей неведома грусть!

– Женщина способна тосковать лишь в одном случае, – отвечал джентльмен – не кто иной, как Флориан Варильо, кумир Анжелы Соврани; говоря, он слегка улыбался, а во взгляде удерживал томное выражение.

Сильви вдруг покинула балкон, она скользнула в комнату со стремительностью сильфиды – грациозная, воздушная в своем облегающем платье из белого атласа, отделанном кружевами и расшитом жемчужинами.

– И что же должно случиться, чтобы в женском сердце родилась тоска? – осведомилась Сильви.

– Очень просто: это происходит, когда женщина оказывается не в силах завоевать любовь или пробудить страсть, – с прежней улыбкой объяснил Варильо.

Прелестная графиня чуть повела золотистой головкой, придавая себе более горделивый вид – так цветок лилии тянется к солнцу, сверкнули синие глаза.

– У меня нет недостатка в воздыхателях, – отчеканила Сильви не без толики озорства. – Однако тот факт, что мужчины из-за меня теряют головы, не приносит мне ни капли счастья.

– А ведь должен бы приносить, – заметил Варильо, спуская на пол японского спаниеля, который с восторженным повизгиванием бросился к хозяйке. – Для женщины нет большего наслаждения, нежели наблюдать, как мужчины рабски угождают ей ради одной улыбки и трепещут под недовольным взглядом, как летят к ней, сияющей, словно мотыльки на пламя свечи, и умирают от любви у ее ног! Женщина, имеющая такой дар, способна вернуть страдальца к жизни или сделать его существование пыткой; немногие равнодушны к ее чарам. Она притягивает чувствительные сердца, как магнит – иголки. И знаете, что особенно занятно? Самой ей сердце без надобности, ей не обязательно обмирать от страсти, которую она внушает другим. Мало того, для нее холодность предпочтительнее. Чем равнодушнее она сама, тем выше ее привлекательность. У запертых ворот Любовь молит о взаимности куда громче и настойчивее, нежели у ворот открытых!

Минуту или две Сильви молчала, глядя на Варильо недоверчиво и надменно. Разговор происходил в просторной зале с высоким потолком; в относительно недалеком прошлом она сгодилась бы принцу для аудиенций, а в эпоху Римской империи здесь могли бы кутить молодые патриции. Восемь изящных мраморных колонн поддерживали своды, расписанные сценами из поэм Лудовико Ариосто [156], причем отдельные фигуры до сих пор словно дышали жаждой жизни. На стенах были другие фрески, худшей сохранности; среди них относительной свежестью выделялся Купидон, который, устроившись на ветке каприфоли, со смехом направлял стрелу в небеса. Говоря по правде, помещение выглядело пустоватым и холодноватым, но графиня Сильви, имея средства и обладая тонким вкусом, сумела создать уют посредством многих изящных и качественных предметов интерьера. Мраморные полы были устланы пышными бархатными коврами поверх толстых циновок, так что снизу не тянуло сыростью, как это обычно бывает в подобных домах. Толстые поленья весело пылали в большом камине, а живые цветы в вазах и чашах самых причудливых форм скрадывали неприглядность темных углов, разгоняя меланхолию. Рояль был открыт. Подле вазы с розами и фиалками лежала мандолина, украшенная яркими лентами. Книги, ноты, гравюры, старинные драпировки и кружева были распределены таким образом, чтобы не бросались в глаза пятна сырости, а в тех местах, где фрески пришли в полную негодность и не заслуживали даже того, чтобы обнаруживать свое присутствие, их закрывали изумительные фламандские гобелены. Сама графиня Сильви, в своем изысканном туалете (она взяла себе за правило везде и всюду одеваться как можно элегантнее), являла собой блистательный финальный штрих на этой картине, полной колоритных деталей. Такого мнения придерживался Флориан Варильо, который, взирая на графиню, вкладывал в свой взгляд отрепетированное восхищение. Итальянские мужчины прекрасно владеют этим искусством: страстный взгляд исподлобья одним женщинам льстит, других оскорбляет.

– Неужели вы со мной не согласны? – проговорил Флориан,