Наставник во Христе - Мария Корелли

– Ах, милая Кэтрин! Благословенная безмятежность улетучивается, стоит только темноглазому римлянину явиться под окно с мандолиной и затянуть, как в старину: «Ночей не сплю, а ей и дела нету»!

Эту фразу Сильви совершенно непроизвольно не произнесла, а пропела своим чистым меццо-сопрано, так что каждая хрустальная нота отозвалась в ночной тишине. И пока звенели эти ноты, из тени выступил мужчина среднего роста, стройный, худощавый и запрокинул голову. Его взгляд, проницательный и насмешливый, пересекся с мечтательным взглядом женских глаз, что сияли с очаровательного личика. Незнакомец чуть помедлил – и приподнял шляпу. Лицо у него оказалось тонкое и очень бледное (впрочем, улыбка, в которой сквозило озорство, смягчала резкие линии рта и подбородка), под лунными лучами подстриженные кудри были совсем золотыми – словом, незнакомец не походил на большинство римлян. Он не из этих краев – и он хорош собой, вмиг решила Сильви, вспыхнула и, досадуя на себя, ретировалась под спасительную сень ангельских крыл. Добродетельная мадам Бозье тут же заквохтала:

– Девочка моя, мы ведь в Риме! Здесь другие представления о приличиях! Ах, какой ужасный конфуз!..

Однако графиней вдруг овладел демон своеволия. Кокетливая по натуре, она почувствовала неодолимый позыв вытворить что-нибудь этакое и шагнула к балконному парапету.

– Успокойтесь, Кэтрин, – прошептала Сильви. – Только представьте: я жаждала романтического приключения – и получила его!

С этими словами Сильви отколола розу от платья и бросила ее прямо в ладони незнакомцу, он же тихо сказал по-английски «До встречи» и скрылся среди теней.

– Интересно, кто он? – молвила Сильви, опираясь локотками на парапет и лукаво глядя на свою старую гувернантку. – Ничего общего с местными мужчинами! Вы заметили, Кэтрин, какие у него яркие глаза? В них смех и дерзость – ведь смеялся-то он надо мной! О, эти глаза сверкали как звезды в морозную ночь! Кэтрин, случалось вам кататься на санях в Америке? Не бойтесь, я вас туда не повезу, ведь у вас, бедняжки, чего доброго, ревматизм разыграется! Так вот, в Америке зимой принято кататься: лошадей украшают бубенчиками и запрягают в большущие сани. Мчишься, а звездный блеск в небесах – будто ослепительный шлейф! Вот какие глаза у этого таинственного джентльмена. А лицо! Такому профилю впору украсить камею! Кто он, хотела бы я знать! Ничего – выясню! Рим чудовищно уныл, но теперь у меня есть цель, и мне гораздо веселее. Ах, эти глаза! Дивный контраст с глазами маркиза Фонтенеля – тот смотрит, как полусонный тигр…

– Дорогая моя Сильви! – заговорила мадам Бозье. – Вы опять за свое? Хотите разбить вдребезги еще несколько сердец? Вы ведь словно лампа, к свету которой – и на свою погибель – стремятся бедняжки мотыльки!

– Ничего подобного! – Сильви невесело и чуть презрительно качнула головой. – Я вовсе не «профессиональная» красавица. Принц Уэльский не сделал меня предметом своего восхищения – почему же европейцы со мной носятся? Право, я этого не стою. В отличие от английских леди, которые властвуют над сердцами и карманами миллионеров королевской крови, я не могу похвалиться ни мощью торса, ни величественностью крупных рук и еще более крупных ног. Я незаметна для мужчин, пока не начну говорить; зато, пообщавшись со мной, они теряют головы и падают к моим маленьким ножкам, вместо того чтобы пресмыкаться у ножищ прекрасных англичанок! – Сильви усмехнулась. – Отчего это происходит, Кэтрин?

– C’est du charme – toujours du charme! [167] – отвечала мадам Бозье, любуясь изяществом миниатюрной Сильви. – О, chere petite [168], это дар поистине роковой, не то что просто физическая красота.

– Истинный шарм! По-вашему, я им обладаю? И это он сводит мужчин с ума, толкает на нелепые поступки? Одни хотят заполучить меня, другие – мое состояние, третьи сами не знают, чего им нужно. Но факт есть факт: я сею среди них вражду. О, как они все мне надоели! Быть может, утомит меня и этот незнакомец с глазами будто зимние звезды, если я узнаю его поближе! – Сильви коротко вздохнула, выражая недовольство жизнью. – Истинная любовь – вот счастье, вот отрада! Довелось ли вам, Кэтрин, испытать ее?

Пожилая гувернантка вздрогнула и скорбно усмехнулась:

– Нет, романтичное дитя мое! То, что мне выпало, едва ли назовешь любовью. Я вышла замуж, когда была совсем юной, за человека много старше себя. Он страдал от ревматизма и подагры; увы, если уж говорить начистоту, подагра занимала в его мыслях больше места, чем я, молодая жена. Ах, я знала, что сумею вас позабавить! – воскликнула мадам Бозье, ибо в ночной тиши снова прозвенел мелодичный смешок. – Однако мне самой было не до веселья. Бедняга мосье Бозье! Он преподавал рисование в школе, где я работала помощницей классной наставницы. Не имея родных, мосье Бозье не хотел оставаться один на один с приступами подагры и решил, что я не хуже, а может, и лучше прочих подойду на роль няньки. У меня не было времени ни на раздумья, ни на то, чтобы полюбить жениха, – было только желание вырваться из школьных стен и стать хозяйкой в собственном доме. Поэтому я вышла замуж, я заботилась о муже, но он вскоре умер. Неудивительно: ведь он не придерживался диеты! Не получая запретных продуктов дома, он покупал и поглощал их тайком. Как видите, милая Сильви, романтикой там и не пахло. Притом мосье Бозье оставил меня ни с чем: даже домишко – и тот продали за долги. Вновь возник вопрос заработка, в «Таймс» мне попалось объявление о том, что семья из Будапешта ищет гувернантку-англичанку. Так я встретила вас, дитя мое.

– И это вся история! – изумилась Сильви. – Бедняжка Бозье! Как мало впечатлений выпало вам в жизни!

– Пожалуй, – согласилась добродетельная гувернантка и тоже вздохнула, но в ее вздохе чувствовалось спокойствие философа-аскета. – Однако я не в обиде. Меня всегда пугала перспектива превратить жизнь в драму, где стержнем сюжета служит роковая любовь; так-то, дитя мое.

– Со мной все наоборот, – прочувствованно изрекла Сильви. – По-моему, так называемая «grande passion» достойна восхищения. Иногда мне кажется, что только она – великая страсть – движет историей. Возьмите, к примеру, Данте: он участвовал в политической борьбе, но прославился любовью к Беатриче. И так во всех случаях. Совсем немногие наделены силой, терпением и преданностью, которые необходимы, чтобы достичь высшего блага и высшей цели всей жизни. Вот и я сейчас…

Мадам Бозье улыбнулась и любовно стала поправлять жемчужную брошь на атласном лифе графини.

– Девочка моя родная! Вы созданы для нежности и обожания, а не для страданий…

– Вы ошибаетесь! –