Наставник во Христе - Мария Корелли

– Вот какое дело, – начал скорняк. – Живет у нас тут Бесси Мортон; что за славная она была девушка, сэр! Ей-богу, милей и краше еще и свет не видывал – этакая пышечка румяная, притом и сердечко имела предоброе. Я говорю «была», потому что уломал ее какой-то негодяй, склонил на грех, да и попользовался цветом-то девичьим. Может, какая добродетельная христианская душа ее саму и обвинит, а я скажу: не плохая Бесси, не дурная в середке, а только доверчивая слишком. К тому ж она сирота, и некому ее научить, что хорошо, а что грешно. Так вот, родила она дочку – право, сэр, этаких малюток поискать! Просто копия матери – глазки голубенькие, кудряшки каштановые. Только недолго было отпущено ей, сердешной, – через год захворала да померла. Бесси – та с горя умом тронулась. И что вы думаете, сэр? Преподобный-то наш не желает дитя хоронить на кладбище; потому, говорит, что без брака оно родилось! Вот рассудите, сэр: пристало ли такое человеку, ежели он следует заповедям Христа, Который для каждого сердце распахивал?

– Что тут рассуждать! – в негодовании воскликнул Обри, невольно сжимая кулак. – Это гнусно! Это бесчестно! Уж я бы проучил негодяя, я бы ему показал!

– Да и не вы один, сэр. – Скорняк одобрительно прищелкнул языком. – В этаком деле вам бы товарищи нашлись! Только это не вся история. Я еще про самое худое не упомянул.

– Что же может быть хуже?

– А то, сэр, что мы подозреваем – доказать, правда, не можем, Бесси ведь молчит как рыба, – подозреваем, значит, что преподобный-то и есть отец, виновник то есть, и сам же свое дитя чин чином хоронить отказывается.

– Боже милосердный! – выдохнул Обри.

– Вот вам и «милосердный», – заметил скорняк. – Улик у нас нету, до епископа далеко, а викария нам самим ну никак не прогнать. Потому, сэр, мы ему жизнь и портим, как умеем. Только это нам и остается, зато уж, ежели мы взялись за дело, нам поперечь дороги становиться не моги!

Этот случай произвел глубокое впечатление на Обри Ли, мало того, он стал поворотным моментом для молодого человека. Свиток, на коем божественной силой был начертан путь Обри, вдруг словно осветила яркая вспышка. Отныне Обри твердо знал, как служить людям, и сразу приступил к исполнению плана. Он примкнул к беднейшим, он работал там, где работали самые обездоленные, он жил их жизнью, сносил те же тяготы, которые выпадали им. Одетый в лохмотья, он ходил по стране с ватагой бродяг. Некоторое время был подсобным рабочим на большой бирмингемской фабрике, несколько месяцев провел в угольной шахте простым забойщиком, среди бедняков, которые не могли иначе обеспечить себе существование. Затем устроился в доки, где изучал и корабельное дело, и человеческие нравы. И во весь период испытаний, коим Обри сам себя подверг, он не забывал писать домой, в Канаду. Родителям он сообщал, что «дела идут прекрасно», однако от подробностей воздерживался. Истинный мотив, конечная цель его экспериментов над собой пока была тайной его сердца, но, облеченная в слова, звучала вполне ясно: Обри Ли желал узнать, насколько представители духовенства, так называемые «слуги Христа», послушны своему Учителю. Утешают ли они тех, кто нуждается в утешении? Мудры ли они, «как змии», просты ли, «как голуби» [171]? Как у них обстоит дело с долготерпением? Медленны ли они во гневе? Готовы ли прощать? Вправду ли «пасут овец» [172]? Жертвуют ли собой – своими чувствами и амбициями – ради спасения падших? На эти и подобные вопросы Обри Ли взялся ответить. Так он ступил на долгий путь нелицеприятных открытий, которые делал практически на каждом шагу. Над роскошными алтарями пылали фразы, начертанные огненными буквами, полные лицемерия. Тайные грехи, ханжество и жестокость пятнали белые одежды проповедующих Евангелие по велению Господа. Скоро симпатия Обри к беднякам, утратившим Христа, вместо того чтобы Его обрести, чрезвычайно усилилась. Молодой человек решил, что жизнь посвятит искоренению зла, а если отпущенных ему дней и лет хватит лишь на то, чтобы положить начало этому делу, – что ж, так тому и быть. Никаких доходов Обри не имел – он жил на свои скудные заработки, иными словами, перебивался с хлеба на воду. Но однажды в глубине его души прозвучал дивный голос. «Пора!» – услышал Обри и снял комнатушку в рыбачьем домике на морском побережье, в Корнуолле, и засел за свою первую книгу. Полдня он был занят рыбной ловлей – выходил в море, как простой рыбак, в шторм и в солнечную погоду, противостоял ливням и ураганам, одолевал буруны, играл со Смертью у каждого рифа, а рифов, торчавших, словно зубы чудовищ, у неприветливых корнуолльских берегов было предостаточно. Обри стал жилистым и ловким, мышцы налились силой. Разнообразный, но всегда тяжелый труд на открытом воздухе и непрестанная работа мысли не оставили и следа от душевной подавленности, согнали с тела жирок изнеженности. Неприятный опыт, полученный на театральных подмостках, изгладился, но сохранились полезные приемы: сценическое мастерство и умение расставлять смысловые акценты. Держа эти приемы в памяти, Обри взялся за перо; они же помогли ему позднее в публичных выступлениях. Чтобы отточить красноречие, он уходил за несколько миль от жилья, на пустынный берег, и там, уверенный, что ему не помешают, проповедовал грохочущему прибою и безжизненным полоскам суши, излагал им факты вопиющих несправедливостей, которыми намеревался однажды поразить слух людской. Обри от природы был хорошо сложен, но теперь усвоил осанку человека бесстрашного и вместе с тем грациозного – море научило его контролировать каждое движение. Переменчивость оттенка небес сделала лицо вдохновенным, а глазам добавила восторженного блеска. Горести бедняков, которые Обри терпел по собственному выбору, окружили его тонко очерченный рот морщинками сострадания. Теперь он имел в облике качество, присущее разве только античным мраморным статуям, – казалось, Обри Ли является одновременно и атомом в едином организме человечества и возвышается над людьми. В какой бы круг он ни попадал, всюду труженики порывались называть его джентльменом. Обри спокойно и твердо пресекал такие попытки, говоря с улыбкой: «Зовите меня просто Человеком и дайте шанс заслужить этот титул». Его товарищи только перемигивались и шепотом подтверждали друг другу: «Парень-то и впрямь джентльмен, только вот вынужден сам себе на хлеб зарабатывать – не иначе прогорел. И хорошо, что он важность на себя не напускает и никакой работой не брезгует». Так шло время. Обри