Наставник во Христе - Мария Корелли

жил в корнуолльской деревне, пока не закончил книгу. Тогда он внезапно уехал в Лондон, провел там несколько дней, вернулся и опять начал выходить в море. Приблизительно через месяц, тихой ночью, когда чернота небесного свода казалась осязаемой, Обри с товарищами был в открытом море. Их суденышко словно бы зависло между двумя пластами тьмы – небом и водой. Волны упруго бились в борта, единственным источником света был желтый мигающий огонек фонаря, подвешенного на мачте, – отражение его дробилось о водную рябь. И вдруг раздался грохот, подобный раскату грома или пушечному выстрелу. Задрожал сам воздух, а в небе, превосходя сверканием императорскую бриллиантовую корону, возник метеорит. Сопровождаемый шлейфом звезд и пламени, он прочертил ослепительную линию и канул в море с громким шипением. Рыбаки оцепенели, все лица обратились к небесам, тяжелая сеть выпала из бронзовых рук.

Послышались голоса:

– Не к добру это!

– Да, да! Такое завсегда к войне!

Обри, находившийся на достаточном расстоянии от остальных, вперил взор во тьму, которая еще гуще казалась после появления и падения пылающего небесного тела, и пробормотал в полузабытьи:

– «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир Я пришел принести, но меч» [173]!

На этих словах Обри погрузился в мысли о прошлом, настоящем и будущем, и задремал, и был разбужен, когда понадобилась его помощь при выемке сетей, в которых плескались жидким серебром рыбы с рубиновыми глазами. И Обри улетел мечтой к морю Галилейскому [174], перенесся в тот день, когда ученики Христа, вот так же вытаскивая сеть, услыхали Глас, и сказано им было: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков» [175]. Затем, все так же молча, Обри взялся за весла, поскольку был полный штиль; на востоке неспешно распускалась роза утренней зари, и солнце казалось в ней цветоложем. Все еще хмельной от своих грез, пришел Обри домой и, совсем как Байрон, обнаружил, что знаменит. Его книга, оказывается, приобретена уже всеми и каждым, его имя – у всех на устах. Письма и свежие номера ведущих газет, присланные издателем (который после визита Обри в Лондон стал его другом), сообщили новоиспеченному автору, что в один прыжок он занял место во главе целой когорты выразителей общественного мнения. Критики уже взялись облаивать Обри, что служило лучшим доказательством его способности влиять на умы. Газеты, издаваемые Церковью, ринулись в бой: полные негодования статьи почтенных клириков вышли в нагрузку к привычному еженедельному набору; их поддержали дамы-благотворительницы. Обри, еще не сняв рыбацкую куртку, стоял посреди комнаты, ему казалось, что он слышит все написанное в газетах и письмах, ибо они вещают посредством типографской краски. Подсохшая морская соль поблескивала на его кудрявых светлых волосах; упиваясь видом ясного горизонта и алого восходящего солнца, Одри вознес хвалы Господу.

«Что ж, письменную часть предназначенного я выполнил, – сказал он себе. – Пора приступать к устной!»

Однако он по-прежнему жил в отдаленной рыбацкой деревне, он ждал, сам толком не зная, чего ждет. Тем временем Лондон своей огромной, достойной самого Гаргантюа пастью изрыгал имя Обри Ли со всевозможными интонациями, так что постепенно оно было услышано в Америке и Австралии и облетело весь обширный Новый Свет, столь быстро развивающийся, готовый, в согласии с вечным законом равновесия, подмять Свет Старый. В конце концов, слава Обри достигла тех, кого он покинул в городке своих детства и отрочества. Матушка Обри, читая газеты, видя, как одни превозносят ее сына, не скупясь на цветистые метафоры, а другие его клянут с красноречием не меньшим, если не большим, плакала от восторга, нежности и тоски. Отец, потрясенный силой и влиянием сего нового апостола Истины, чувствовал благоговейный трепет, но, по сто раз на дню подтверждая «Да, Обри Ли – мой сын», распрямлял свои старые плечи с гордостью, какой не ведал раньше. Затем отец и матушка сами написали сыну, излив на него родительскую любовь и даровав родительское благословение (сын чувствовал теснение в груди и ком в горле – симптомы, в сильном человеке равнозначные слезам). И все-таки он медлил с публичными речами; он зарабатывал на хлеб в деревушке, жители которой не догадывались, кто живет с ними рядом: к событиям в большом мире они были слепы и глухи, газеты же добирались до них с большим опозданием. Так что рыбаки и их семьи оставались в полном неведении о славе «джентльмена», пока однажды Судьба не дала ему шанс – тот самый, ради которого Обри бессознательно приберегал свои силы, сдерживался, тянул время. О, это неспешное Время! Его вялый пульс не дает приступить к делу; подвижник чувствует в себе мощь, но вынужден терпеть и ждать своего часа.

А было так: разыгрался шторм, и в волнах сгинуло восемь человек, все – отцы семейств, на одной шхуне вышедшие за сельдью. Все восемь бездыханных тел море вышвырнуло на берег мрачным и сырым утром назавтра после крушения; одно за другим тела с благоговением перенесли в деревню, дабы они были опознаны родными. Рыбачки, в обычное время более-менее довольные жизнью, простодушные, работящие, тем утром походили на участниц греческой трагедии – растрепанные, с искаженными лицами, полуослепшие от слез, они в отчаянии заламывали свои натруженные руки; дети рыдали тут же. Обри Ли вместе с другими мужчинами вершил скорбную работу: закрывал мертвецам глаза, распахнутые, застывшие навек; придавал нужное положение их рукам и ногам; деликатно помогал встать тем женщинам, которым сделалось дурно; относил домой и укладывал в постельки измученных плачем малышей. Его печальный взгляд устремлялся на море, все еще бурное, злобное, и Обри про себя молил Бога о том, чтобы ему было дано средство утешить осиротевших, отвлечь их мысли от могильного мрака и устремить к обещанию жизни вечной. Ибо они были безутешны, они не понимали, за какие такие прегрешения на них обрушилось горе. Да и остальные жители деревни, те, что не потеряли нынче близких, тоже чувствовали враждебность к Богу, измыслившему неумолимый закон смерти для всего сущего.

Погибших следовало предать земле со всеми положенными церемониями, но волею судьбы случилось так, что приходской священник, добрый, жалостливый, бесхитростный старик, который заботился о своей пастве, ибо хранил в душе веру в чудесное, был в отлучке. Отпевал рыбаков викарий. Человек раздражительный и вспыльчивый, он питал отвращение к «сценам» и чувствовал ужас перед всем, что связано со смертью. На восемь гробов он старался не смотреть, а рыдающие вдовы и замурзанные осиротевшие детишки были для него зрелищем прямо-таки невыносимым. Заупокойную службу викарий скомкал, молитвы отбарабанил, глядя