Наставник во Христе - Мария Корелли

они Обри джентльменом Ли. Их отважный товарищ, который не гнушался тяжелой работой и вместе с ними не раз глядел в глаза стихии, выходя в море при любой погоде, оказывается, прославил свое имя, и теперь о нем говорят в самом Лондоне, где не бывал ни один из жителей рыбацкой деревни. Джентльмена Ли – подумать только! – обсуждает весь большой мир; это разве не повод гордиться им, как любимым братом? И сердца рыбаков трепетали от этой благородной гордости, пока руки пожимали руку Обри. Вместе с пожеланиями удачи и похвалами, выраженными в незатейливых словах, Обри выслушивал искренние сожаления по поводу скорого отъезда. Вот что сказал один из рыбаков:

– Хотя ты на шхуне был молодцом и сети тянул как надо, мы живо смекнули, что ты человек ученый. Бывало, возьмешь ракушку или водорослей клок да и застынешь, словно эту мелочь сам Творец тебе послал для науки. А ведь если кто глядит на простые вещи будто на именинные подарки Господа Всемогущего, тут уж знай: особого сорта этот человек!

Обри улыбнулся и пожал руку этого на свой лад красноречивого рыбака. Затем его проводили до дома, где он прожил много месяцев. Прощаясь с товарищами, Обри сказал:

– Разлука наша не навек. Мы еще свидимся, и, уж конечно, вы обо мне услышите.

– Вот это в точку, – подтвердил Бен. – Мы газету выпишем, чтоб вести про тебя иметь. – Натужным смешком Бен не слишком успешно замаскировал огорчение. – Может, ты вернешься прежде, чем мы все утопнем!

Было сказано еще несколько теплых слов, и рыбаки удалились. Обри все стоял под дверью, между тем как рослые фигуры одна за другой исчезали за поворотами извилистой живописной улицы.

– Да благословит их всех Господь, – негромко произнес Обри. – Сколько ценных уроков преподали мне эти люди!

Назавтра ни свет ни заря, когда деревня еще спала, Обри тихо покинул ее. Через месяц в одном из самых бедных и самых густонаселенных кварталов Лондона он прочел лекцию «Этика Христа против клириков»; он привлек к себе общее внимание, его речь стала сенсацией. Тираж книги пришлось допечатать – счет теперь шел на тысячи экземпляров, и на доходы от продаж Обри мог неброско, но прилично одеваться и питаться сытно, хотя и без изысков. Впрочем, он давно приучил себя обходиться минимумом материальных благ, дабы они не висели на нем кандалами, когда придет время броситься в гущу борьбы. И вот оно пришло. Имя Обри стало жупелом для лжецов, тревожным звуком горна казалось лицемерам и ханжам. Обри написал вторую книгу, которая наделала даже больше шума, чем первая. На публике он выступал в среднем раз в неделю – когда удавалось собрать достаточно слушателей. Вход на выступления был свободный; к Обри, словно к факелу, пылавшему во мраке, стекались люди, жаждавшие узреть свет и найти путь. В то время, когда популярность текстов и речей Обри росла день ото дня, некий лорд, в ведении которого находилось несколько приходов, предложил Обри баллотироваться в парламент и обещал взять на себя денежные издержки, связанные с выборной кампанией. Искушение было велико: еще бы чуть-чуть – и Обри уступил бы ему. Но раздумья длиной в сутки его отрезвили.

– Нет, – сказал он. – Ваши планы я разгадал. Вы и ваша партия решили связать мне руки и заткнуть рот, чтобы я стал одним из вас. Я не согласен. Я буду служить людям, я жизнь на это положу – но ВАШ путь мне не подходит.

Во избежание дальнейших дискуссий Обри покинул Англию. Он отправился на континент, он путешествовал по Европе. Всюду у него находились единомышленники, равно как и подтверждения того, что христианским заповедям отныне придано новое значение. В Париже он оставался дольше, чем где бы то ни было. Судьба сего Вавилона наших дней виделась Обри начертанной огненными буквами, как и судьба Вавилона древнего. Гибель, подобно гигантскому стервятнику, кружилась над Парижем, готовая клювом и когтями вонзиться в плоть его, оголить кости. Однако не только жуткие ассоциации удерживали Обри во французской столице. Дело было в Анжеле Соврани, чье редкостное дарование Обри сразу оценил. Среди женщин, которые ему встречались, едва ли были подобные этой молодой художнице; Обри, искренне восхищаясь ею, недоумевал по поводу ее помолвки с Флорианом Варильо. Как это возвышенное, гордое, чрезвычайно талантливое создание решилось связать судьбу с человеком столь очевидно недостойным – вот загадка! Обри познакомился с Варильо раньше, чем с Анжелой, – это произошло в зимнем Неаполе; уже тогда Обри понял, что Варильо не был бы и вполовину столь известен, если бы не предстоящий союз с прославленной Соврани. Обри овладело странное желание – проследить за развитием этого романа. Притом Римско-католическая церковь, без которой, как принято считать, невозможно нравственное развитие и возвышение человека, была предметом его тогдашних исследований (они уже шли к завершению). Словом, Обри, по пути завернув во Флоренцию, ибо решить некий вопрос нельзя было без его личного присутствия, помчался в Рим, как будто его тянул туда мощный магнит. В первые же сутки судьба привела Обри к дому, уже нами описанному, под балкон с каменными ангелами, и донесла до его слуха строчку из песни, пропетую сладостным голосом Сильви Эрменсштайн: «Ночей не сплю, а ей и дела нету».

И вот он, Обри Ли, без трепета выходивший к целым толпам народа и разражавшийся гневными обличениями лжи и лицемерия, подобно молодому Аяксу [182], который насмехался над молниями, обнаружил, что выбит из колеи; и что же причиной? Невинный розовый цветок, чье благоухание не содержит ни намека на дурман, чей гладкий блестящий стебель даже не имеет шипов! Вот она, эта роза, – в бокале с водой стоит на письменном столе, а сам Обри смотрит на нее чуть ли не с упреком. Что сокрыто в ее сердцевине? Почему, вперяя взор в эти лепестки, Обри видит нежную щечку, синие сияющие глаза, тонкие золотые нити волнистых волос, изящный изгиб белой руки, на которой мерцают алмазы? Как он умудряется разглядеть эти образы среди лепестков? Не понимая, в чем тут штука, Обри злился на самого себя. Он напомнил себе, что находится в Риме по делу; да, по делу, повторил он строго, обращаясь к своему сознанию, и состоит это важное дело по большей части в том, чтобы выяснить мнение понтификата о ритуализме [183] в Англии. С этой целью Обри договорился о встрече с одним из самых влиятельных священников Ватикана.

«Если вы сумеете докопаться до истины и затем изложить ее доходчиво и непредвзято; если вы решитесь