Наставник во Христе - Мария Корелли

тут нет. Другое дело – когда дитя с младенчества увечное, а наш Феликс исцеляет его одной только молитвой – заметь, исцеляет совершенно, так что маленький калека в одночасье становится ладным и здоровеньким! Gran Dio! [188] Неудивительно, что подобная новость переполошила весь Ватикан.

– Этого не может быть! – выдохнула Анжела в изумлении. – Дядя Феликс мне ни словом не обмолвился. Я уверена, что он и сам не слыхал ни о чем подобном.

– А вот мы его сами спросим, причем немедленно, – изрек князь, не без труда вставая со своего троноподобного кресла. – Я лично всегда считал, что Феликс не способен на уловки, которыми не брезгуют другие священники. Но, если он имеет амбицию воссесть на папском престоле, я не вижу причин, почему бы ему тоже не пойти на мистификацию.

– Отец! – воскликнула Анжела. – Грешно тебе думать подобное о дяде Феликсе! Он ведь почти святой!

– Я и сам всегда так считал, доченька, я сам так считал! – смутился князь. – Но посуди сама: разве можно, всего только прочтя молитву, распрямить ребенку искривленный позвоночник и наполнить силой ножонки, на которые бедняга не мог даже толком встать? Нет, это отдает шарлатанством и к Феликсу отношения, конечно, не имеет.

Говоря так, князь поднялся и расправил плечи; теперь он, высокий, худощавый, с горделивой осанкой, стоял во весь рост, смуглым лицом очень напоминая императора Марка Аврелия, каким он отлит для потомков в бронзе [189]. Анжела приблизилась к отцу, и его взгляд, всегда в большей или меньшей степени надменный, постепенно потеплел.

– Вы стала очень похожа на мать, – с дрожью в голосе молвил князь. – Ah, la mia Gita! [190]

С его уст сорвался вздох из тех, что сродни стонам, и Анжела, ласкаясь, прильнула головкой к отцовской груди. Князь погладил ее мягкие волосы.

– Вылитая мать, – повторил он. – Да, просто одно лицо! И тоже скоро меня покинешь, не так ли? Только Гита отправилась на Небеса, а ты, дочка, вступишь в новую жизнь, именуемую замужеством, и один Бог ведает, что тебя ждет! О, если любовь равно управляет обоими сердцами, тогда замужество – благо, так же как если равновесия нет потому, что мужчина любит сильнее. Запомни это, Анжела, дитя мое, запомни хорошенько! Истинно любящий супруг всегда в душе своей преклоняет колени перед возлюбленной; в нем не одна только страсть, но и почитание, даже обожествление!

– Разве Флориан не таков? – пролепетала Анжела.

– Не знаю, дитя, не знаю; может, и таков. Иногда мне кажется, что себя самого он любит слишком сильно и поэтому не может любить тебя так, как ты того заслуживаешь. Что ж, поживем – увидим.

В эту минуту вошел лакей с большущей корзиной цветов. Анжела вспыхнула, когда лакей поставил корзину к ее ногам, и с улыбкой поистине божественной сняла с плетеной ручки конверт, на котором значилось ее имя. Записка оказалась лаконичной:

«A la mia dolcezza! Con voto d’eterno amore!

FLORIAN» [191].

– Разве они не прекрасны? – молвила Анжела и склонилась над корзиной, словно желая заключить цветы в объятия. – И как же славно вернуться домой, когда тебя так встречают!

Князь воздержался от того, чтобы словами поддержать настроение дочери; он лишь кивнул и, выждав паузу, перевел разговор на другое:

– Как продвигается твое полотно? Когда картина будет закончена?

– Думаю, примерно через месяц, – Анжела быстро подняла глаза. – После чего…

– После чего она займет место в какой-нибудь галерее! – докончил князь. В отцовском голосе Анжела угадала горькую досаду – князь не сумел скрыть ее. – Ты просчиталась, когда выбирала размер холста. Такую огромную картину никто не купит. Будь она даже истинным шедевром мирового значения, ее не приобретет ни один музей, ибо кистью водила женская рука.

Анжела сникла. Ей пришлось отвернуться, чтобы скрыть слезы. Она знала, что отец не хотел сделать ей больно, однако сделал; знала она также, что он прав. Безденежье испытывало князя на прочность, и он порой этого испытания не выдерживал – срывался. До сих пор Анжела писала картины стандартных размеров и выручала за них приличные суммы; притом эти картины прославили ее. Князь втайне сердился, что дочь все свое время посвящает теперь огромному полотну (которое не вправе увидеть даже он, родной отец). Наверное, думал он, Анжеле взбрело изобразить одну из восхитительных фантазий, что посещают гениев, но, будучи явлены миру в виде книги или картины, своим несвоевременным величием нарушают условности и не находят признания.

– Живи Рафаэль в наши дни, он не взялся бы за «Преображение» [192], – говаривал князь. – Нынче Церковь не дает заказов великим художникам, а приберегает денежки для особых целей. Микеланджело сейчас не нашел бы в Риме работы.

Что ж, утверждение правомерное. Известно: после собственной бесценной шкуры для современного итальянца на первом месте стоят деньги, и все прекрасное и священное приносится им в жертву этой ненасытности. Любовь, честь и патриотизм немыслимы без предварительных расчетов, в какую сумму обойдется потворство этим сантиментам, а обломки веры, которые еще сохранились в нынешней Италии, годятся лишь для невежественного населения, столь склонного к мелодраме. Тут не до искусства – оно, бедное, существует, только если его поддерживают материально, а значит, даже самый вдохновенный творец – неважно, ваятель или живописец, – должен немало потрудиться, чтобы исполнить возвышенный замысел в этой бесславной стране. Но Анжела Соврани – честолюбивая Анжела – работала не с мыслью об Италии. Ее целью был весь мир. Она мечтала, что ее полотно будет висеть в каком-нибудь лондонском или парижском музее, что его увидят тысячи людей и каждый из них поймет посыл, извлечет урок. Италия казалась Анжеле не более чем деревней, но воздушные замки она строила в одиночестве, никому даже не намекая на истинный размах своих замыслов. В течение долгих дней и месяцев никто не ободрял ее, но – святая душа! – Анжела тешилась воображаемой участливостью Флориана Варильо. Впрочем, пара его ремарок, сделанных вскользь, немного смутила Анжелу. «Наверное, он не вполне понимает, на что я способна», – решила она и стала работать еще усерднее, и еще более укрепилась в намерении никому – даже своему избраннику – не показывать полотно. Анжеле казалось, что Флориан обидится, будет тяжело переживать тот факт, что двери мастерской для него, жениха, вечно заперты, а он, наоборот, беззлобно потешался над такой скрытностью, словно Анжела была маленькой девочкой, которая в темном закутке играет в некую запретную игру. Анжелу такое отношение удивляло, тем более что Флориан беспрестанно разглагольствовал о важности своих картин для