Наставник во Христе - Мария Корелли

href="ch2.xhtml#id181">[196]; вообще все эти видения, явления и озарения, неотделимые от невежества и суеверий, а также сопутствующий им религиозный ажиотаж приносили ему выгоду. До сих пор все шло прекрасно у этого клирика. Он сколотил уже целое состояние; между Римом и Фраскати у него была роскошная вилла, обставленная по последней моде, оснащенная всеми техническими новинками и оформленная, разумеется, на подставное лицо, каковому лицу Джерарди весьма щедро платил. Прелестная танцовщица-неаполитанка постоянно жила на этой вилле для услаждения Джерарди. Сам себе дипломат, он держал палец на пульсе европейской политики и бдительно, как доктор за лихорадящим больным, следил за возникновением, расцветом и упадком религиозных сект. Последние, впрочем, никогда не вызывали беспокойства Джерарди, ибо опыт подсказывал ему: ни одно «движение», «общество» или «крестовый поход» не обретут существенного влияния (сколь бы проповедники ни были красноречивы, а покровители – щедры), ибо на них неизбежно подымется мощная волна оппозиции. Лишь единицы обладают достаточной твердостью, чтобы пробить эту сплошную стену тупого сопротивления.

В Ватикане Джерарди был незаменим. Только ему всегда удавалось успокоить папу, удрученного или напуганного перспективой катастрофы. Когда сей представитель всемилостивого Христа рискнул высказаться в том смысле, что он, как христианин, считает виновным несчастного, измученного Дрейфуса, монсеньор Джерарди скроил улыбку и согласился с Его святейшеством. Когда же святейшество провозгласило франкмасонов злодеями, атеистами и революционерами, Джерарди, отлично зная, что организация создана с целью взаимной помощи и поддержки, сделал аналогичное заявление, но дальше садов Ватикана оно не пошло. Ни франкмасонов, ни кого-либо другого Джерарди не боялся, его разум не тревожили пустяки вроде обществ разной степени засекреченности. Дрожь в монсеньоре могла родиться лишь при мысли о неосмотрительной биржевой спекуляции, итогом которой стала бы потеря денег. Джерарди был очень хорош собой – высокий, стройный, с правильным, волевым лицом; впечатляющие внешние данные весьма способствовали обретению духовной власти. Мы застаем его сидящим в кресле с высокой спинкой, украшенной резьбой и позолотой, перед ним документы, и он их просматривает, делая разнообразные пометки. Его темные глаза алчно поблескивают при мысли о том, какую прибыль принесет очередной «курорт», сиречь место, где случилось очередное «явление» и отныне происходят «чудесные исцеления». Перспективы явно недурны, недаром же довольная усмешка кривит этот твердый, красиво очерченный рот, чья форма намекает на мощный интеллект. Джерарди великолепен: как раз перед такими, как он, трепещут робкие натуры.

В то утро монсеньором Джерарди владело любопытство. Презабавная комедия (можно даже сказать, «сатирическая сценка») разыгрывалась на его глазах, и Джерарди, как знаток самых гнусных проявлений человеческих, следил за развитием событий с большим интересом. Кардинал Феликс Бонпре, настоятель прихода в безвестном провинциальном городишке, где он прославился добрыми делами и образцовым поведением, на склоне лет вздумал выйти из тени и заделался чудотворцем!

– Каков ловкач! – проговорил монсеньор Джерарди, усмехаясь. – Подготовил почву, просчитал каждую мелочь, все исполнил так, что комар носа не подточит! Не ожидал я такой прыти от нашего доброго Феликса! Обеспечив себе прекрасную репутацию многолетними трудами, он отправляется в Рим, Матерь Веры нашей, и по пути в священный город совершает чудесное исцеление! Нечего сказать – умный ход! Руанский собор, пожалуй, можно превратить в святое место, куда потянутся больные и увечные. О да, это широкое поле для деятельности. Жаль только, что в Париже добрый Феликс допустил просчет – маленький такой просчетец – в отношении Верньо. Притом и сын аббата оказался социалистом Ги Гранди; вот это скверно. Стоит ли удивляться, что Его святейшество не в своей тарелке! Таков наш век, и это не самая серьезная из его драм; однако надо следить за развитием событий, не то греха не оберешься.

Джерарди растянул губы в улыбке, глаза стали положительно маслеными.

– А в целом недурная получается пьеска – развлеченьице из тех, что так необходимы в нашей монотонной жизни. С тех пор как проповедовал блаженный Августин… – На этом слове Джерарди потемнел лицом и нахмурил брови, ибо вспомнил нечто неприятное. – Так и есть: нынче у меня встреча с английским социалистом Обри Ли.

Чтобы взглянуть на часы, монсеньору Джерарди пришлось обернуться. Было почти одиннадцать. Довольная улыбка испарилась, Джерарди стал мрачнее тучи.

– Опаснейший тип! И книжка его чревата проблемами. Такие вот мелодраматические опусы, написанные в сердечной горячке, всегда привлекают чернь. Надо бы этому Обри Ли прыти поубавить – но как?

Джерарди встал и прошелся по комнате, сцепив за спиной удлиненные кисти холеных рук. Мрачность его усиливалась. Действительно, как воздействовать на человека, который объявил себя свободным от всех религий и догм, для которого единственный закон – учение Христа? Притом ему ничего не нужно для себя лично – даже денег.

«Стоп! – сказал себе Джерарди. – Да ведь это абсурд! Денег хотят все без исключения, причем аппетит, фигурально выражаясь, приходит во время еды. Во всем мире не найдется ни одного человека, которого нельзя было бы купить!»

В эту минуту зеленый занавес перед дверью был поднят, и лакей-итальянец, войдя, доложил:

– Синьор Обри Ли!

Джерарди, который как раз дошагал до окна, резко развернулся и оказался лицом к лицу со своим гостем. Освещаемый солнечными лучами, что наискось проникали в комнату сквозь стекло, Джерарди расправил свои широкие плечи и в знак приветствия изобразил учтивый поклон и снисходительную улыбку. Обри смерил его взглядом, в котором читалась лестная оценка внешних данных и интеллектуальных способностей влиятельного прелата. В то же время Обри давал понять, что его самого голыми руками не возьмешь.

– Я вам рад, мистер Ли. – Джерарди заговорил на английском языке, которым владел свободно, чем по праву и гордился. – Ваше письмо, отправленное из Флоренции, чрезвычайно заинтересовало меня, и, как видите, я сделал его поводом для сегодняшней встречи, хотя очень – повторяю, очень – загружен делами. Признаюсь, мне было любопытно взглянуть на человека, который восстановил против себя наших дорогих друзей и братьев – английское духовенство.

На лице Джерарди возникла улыбка – доброжелательная, однако не значащая ровно ничего. Единственным ответом на его пышную речь был молчаливый кивок гостя. Джерарди взглянул на него внимательнее. Что, если этот Обри Ли уже заробел? Может, он охвачен благоговейным страхом, поскольку находится в обществе друга и конфидента самого папы? Нет, ни намека на страх или робость в невозмутимом лице и горделивой осанке этого собранного, худощавого, жилистого человека с блестящими светлыми волосами и пронзительными глазами. Пришлось Джерарди отбросить снисходительность, заговорить учтивым тоном.

– Садитесь, пожалуйста. Мне понятно ваше желание добиться аудиенции у святейшего отца, только это невозможно.

Обри не спеша подвинул стул к столу, за которым Джерарди уже занял свое