Наставник во Христе - Мария Корелли

– Невозможно? Почему?

Джерарди едва не рассмеялся.

– Как – почему? Милостивый государь мой, неужели требуются объяснения? Ваше имя у всех на слуху; я вынужден сообщить вам, что для Ватикана оно столь же неприятно, как и имя Ги Гранди!

– Ги Гранди – мой друг, – спокойно отвечал Обри. – Пожалуй, я имею право даже назвать его своим учеником. Мы встретились, когда он, еще совсем мальчишка, трудился в поле. Он – байстрюк, грубо выражаясь, то бишь дитя любви некоего священника и селянки. Имя своего отца он мне так и не сообщил, он носил тогда фамилию матери и помогал ей, покинутой, зарабатывать на хлеб. Я же разглядел в нем прекрасные задатки и уроками и наставлениями способствовал тому, что юноша стал тем, кем он стал.

– Едва ли можно поздравить вас с таким учеником, – холодно улыбнулся Джерарди. – Дитя, зачатое во грехе, да еще и священником, не принесет миру пользы. Сын аббата-отступника Верньо может, конечно, обрести славу – но только дурную!

Обри Ли даже привстал со стула, полагая, что ослышался.

– Сын аббата Верньо! – повторил он. – Возможно ли? Нет, вы, видимо, ошибаетесь. Я знаком с аббатом – я видел его в Париже недели две назад.

– Вот как? Что ж, за это время произошли странные события, – сказал Джерарди, сохраняя выражение загадочное и невозмутимое. – Мы получили сведения от монсеньора Моретти, представителя Ватикана в Париже и нашего тайного агента. Если в двух словах, Верньо публично сознался в давнишнем грехе, назвал себя лицемером и вообще допустил немало кощунственных высказываний, а вещал он в церкви Святой Девы Лоретанской. Вы спросите, что его побудило? Причин как будто не было; вот разве только его уверенность – пожалуй, беспочвенная, – что он смертельно болен. Там же, в церкви, присутствовал его незаконный сын, известный как Ги Гранди. Он выстрелил в отца, но промахнулся. Развязка была в театральном вкусе – аббат велел жандармам отпустить преступника и назвал его своим сыном. Далее – и это самое прискорбное – последовали взаимные мольбы о прощении и полное примирение отца и сына. Все происходило при кардинале Феликсе Бонпре, одном из самых почтенных и всеми любимых князей Церкви; он допустил серьезнейшую оплошность, которая стала причиной глубоких, поистине отеческих сожалений Его святейшества.

По мере того как Джерарди излагал суть дела, тонкое лицо Обри Ли менялось и в итоге приняло выражение, хорошо знакомое его лондонской аудитории как готовность к бою.

– Вы меня удивили, монсеньор, – начал Обри вкрадчивым голосом. – Наш век – век скоростей, и события происходят быстро, однако этой новости я никак не ожидал. Я даже не догадывался, кто отец моего друга Ги Гранди. Впрочем, публичное признание и покаяние представляется мне единственным способом искупить вину перед умершей женщиной, которая перед Богом была женой Верньо, а также перед здравствующим сыном, да и перед всем миром, если на то пошло. Аббата я, честно скажу, недолюбливал, но теперь он возвысился в моем мнении на сто пунктов! Что до кардинала Бонпре, одного из самых достойных и честных людей, – уж не шутите ли вы, говоря об его серьезной оплошности?

– Вы знакомы с кардиналом? – спросил Джерарди, игнорируя вопрос Обри.

– Я был представлен его преосвященству в Париже за день до отъезда во Флоренцию, в мастерской его племянницы донны Анжелы Соврани.

– Понятно! – Джерарди, вытянув длинный указательный палец, поместил на него, наподобие качелей, нож для разрезания страниц. – Пренеприятная особа эта Соврани. Гений в юбке; одна из тех дамочек, которые воображают, будто могут состязаться с мужчинами в искусстве и литературе. О, времена!

– Сказанное вами не относится к донне Соврани, – спокойно отвечал Обри. – Она ничего не воображает, а является лучшей ныне живущей художницей.

– Вы так считаете? Превосходно! – Джерарди усмехнулся. – Вы истинный рыцарь, мистер Ли. Недаром же вы – американец: в Новом Свете мужчины имеют тенденцию преклонять колени перед женщинами; странная особенность!

– Это едва ли не первое, что мы делаем в жизни, – преклоняем колени перед нашими матерями, – отвечал Обри.

Бледные, оттенка слоновой кости, щеки Джерарди слегка порозовели, но он продолжал улыбаться.

– Сколь трогательны ваши слова, – произнес он учтиво. – Стало быть, вы знакомы с нашим дорогим святым Феликсом. Что ж! А не рассказывал ли он вам о чуде, которое сотворил в Руане?

Высокий лоб молодого человека омрачился удивлением пополам с презрением.

– Нет! – пылко отвечал Обри. – Если бы кардинал Бонпре стал претендовать на звание чудотворца, он упал бы в моих глазах.

Джерарди улыбнулся почти ласково.

– Какая жалость, – заговорил он, – право, какая жалость, что вы, ученые еретики, столь упорны в своем неверии! По-вашему, Церковь переживает упадок, а Господь больше не питает Своих слуг Духом милосердия и способностями к исцелению? О, как вы заблуждаетесь? Церковь – Римско-католическая, разумеется, – остается неуязвимой; такова она была всегда, такова же и пребудет. Она – родник вдохновения, престол чуда, единственный ключ, единственный путь к жизни вечной! А насчет ее влияния, – Джерарди сжал кулак и обрушил его на столешницу с неожиданной мощью, – вот что я вам скажу: влияние Церкви невозможно измерить! Оно простирается вширь, оно охватывает все сферы бытия и держит их куда как крепко. Почему вы и ваши единомышленники, подобно святому Павлу, идете «против рожна»? Ничего вы этим не добьетесь! Церковь слишком сильна для любого из вас – и для целой армии вам подобных! Неужели вы не слышите божественный Небесный Глас? Неужели в ваших ушах не звучит ежедневно вопрос: «Что ты гонишь меня?» [197]

– О да, – спокойно отвечал Обри. – Этот вопрос я слышу мысленным слухом каждый раз, когда переступаю порог церкви! Я слышу его, когда передо мной оказывается рукоположенный священник, служитель Евангелия, который занят тем, что в личных целях извращает заповеди Христа – само совершенство в своей доходчивой простоте. В отдельных храмах, например во флорентийской базилике Святейшего Возвещения с ее перегруженным деталями интерьером, Небесный Глас буквально вопиет. Почему? Да потому, что неряшливые священники имеют привычку во время мессы отхаркивать мокроту прямо на алтарь[198]. Когда видишь эту грязь, это небрежение, все эти дешевые фокусы; когда всюду наблюдаешь прискорбные варварские суеверия, выдаваемые за чудеса, творимые Богом – той Силой, что подняла над нами небесный свод со множеством созвездий, создала целую живую Вселенную, – тогда вопрос «Что ты гонишь меня?» грохочет подобно грому, который, случается, предваряет собой землетрясение.

Чистый, проникновенный голос Обри (бывшего актера, умевшего расставить акценты так, чтобы мысль получила ясное звучание) произвел эффект и в случае с Джерарди, этим