Наставник во Христе - Мария Корелли

закоренелым циником. Джерарди заерзал в кресле, внутренне он негодовал и хотел уже удариться в мелодраматизм – предстать разгневанным пастором из пьесы, то есть, простерши руку, исторгать слова, подобные кинжалам, попутно испепеляя взором своего оппонента. Однако побуждение длилось всего секунду – ровно столько времени понадобилось Джерарди, чтобы взглядом из-под полуопущенных век определить выражение бледного, тонкого лица Обри как язвительно-невозмутимое и сообразить, что этот серьезный человек живо раскусит театральную фальшь. Вот почему Джерарди скроил благожелательную мину и заговорил с нотками сожаления в голосе:

– По-своему вы правы; неудивительно, что некоторые вещи предстают вам в ином свете, то есть не такими, какими видим их мы, священники. Дух веры позволяет нам абстрагироваться от внешнего несовершенства и оплошностей в ритуалах; мы зрим в корень, и нам являются божественные таинства в самой своей сути, ради которых ритуалы, собственно, и проводятся. Вы, еретики, замечаете несоответствия; мы, слуги Церкви, видим только гармонию! Взять хотя бы чудо, сотворенное кардиналом Бонпре; вы, мистер Ли, восприняли весть о нем с недоверием и предосудительным безразличием, между тем как для нас исцеление в Руане – повод возрадоваться. Кардинал Бонпре очень вырос бы во мнении Его святейшества, если бы не допустил досадную ошибку в деле аббата Верньо.

– Выходит, исцелять хворых можно, а прощать грешников – нельзя? – переспросил Обри. – «Ибо что легче сказать: прощаются тебе грехи, или сказать: встань и ходи» [199]! Первое считается чудом, второе – ошибкой!

Холодные глаза Джерарди блеснули.

– Не будем вдаваться в подробности, – процедил он. – Вернемся к пункту, с которого начались наши разногласия. Желание, выраженное вами в этом письме, – Джерарди достал письмо из стопки бумаг и деловито пробежал его глазами, – состоит в том, чтобы получить аудиенцию у понтифика. Повторяю: для простого гражданина, и притом писателя-социалиста, каковым вы являетесь, это невозможно.

Обри нимало не смутился.

– Значит, если бы я был принцем крови, папа не отказал бы мне в аудиенции? – уточнил он.

От столь несуразного предположения густые темные брови Джерарди поползли вверх.

– Конечно, титул сыграл бы свою роль, – отвечал он с тонкой улыбкой. – Следует учитывать требования дипломатии.

– Получается, если принц крови, чья частная жизнь вводит в соблазн целый мир; принц, повинный во всех известных пороках, глупый и черствый, занятый только потаканием своим прихотям, пожелает получить аудиенцию у человека, который в христианском мире считается наместником самого Христа, его каприз будет исполнен. С другой стороны, человек, который отказался ото всех личных выгод, посвятил себя служению простым труженикам и изо всех сил старается жить в соответствии со Священным Писанием, но не имеет при этом капитала, а лишь получает за свои книги несколько сотен фунтов в год, не удостоится личной встречи с папой. Монсеньор, быть может, это и дипломатия, но к христианству это точно не имеет отношения!

– Я не могу обсуждать с вами такие вопросы… – нетерпеливо начал Джерарди.

– Разумеется, не можете – потому что не смеете! – дерзко парировал Обри. – Вы не христианин! Зачем же притворяться? Вы имитируете чувства, которых не имеете; не пора ли это прекратить? Разве не абсурдно в ваши лета упорствовать во лжи пред лицом Вездесущего Бога?

Джерарди вскочил, бледный и дрожащий.

– Мистер Ли, если вы явились сюда, чтобы оскорблять меня…

– Оскорблять вас? – отозвался Обри. – Нет, у меня этого и в мыслях не было. Я бы сделал из вас человека, но, увы, сейчас уже слишком поздно. На ваших глазах имеет место мошенничество, самозванство, а вы не только молчите – вы способствуете мошенничеству и потакаете самозванцу, между тем как человеком называться не может ни мошенник, ни его приспешник. Вам известно не хуже, чем мне, что жалкий немощный старик, засевший в Ватикане, не является представителем безупречного Иисуса Христа. Вам известно, что разум этого старика мутится оттого, что льстецы, ищущие личной выгоды, одолевают его хитроумными планами и взаимными наветами. Старик этот на досуге ведет счет денежкам и прикидывает, как бы получить еще больше, выдавая фокусы за чудеса. Если вы ВЕРИТЕ, что Христос был Богом во плоти, как смеете вы участвовать в столь чудовищном подлоге?

Джерарди медленно повернул голову и воззрился на Обри; затем, взяв себя в руки, сел и начал разбирать документы. Однако его напускное безразличие не сбило с толку Обри.

– Я спрашиваю, как вы смеете? Вполне ли вы уразумели грандиозность слова «Богочеловек»? Разве вам не ясно, что именно оно означает? Так я вам скажу. БОЖЕСТВЕННОЕ НАЧАЛО, ПУЛЬСИРУЮЩЕЕ В КАЖДОМ АТОМЕ ТВОРЕНИЯ, – вот что! Великое, цельное, колоссальное, Оно столь неоспоримо нацелено на благо и столь чуждо суете и торопливости, что предоставило целые столетия в распоряжение человека, дало множество шансов для познания и спасения души, прежде чем все человечество будет Им уничтожено! И что же, я вас спрашиваю, общего между этой Высшей Силой и папой, который заперся во дворце, стал, как он сам изволит выражаться, добровольным узником лишь потому, что его лишили светской власти? Светская власть! Что она в сравнении с властью духовной? Будь папа истинный представителем Христа, он потряс бы мир благодеяниями, добротой, нравственной чистотой! Возьмем хотя бы дело несчастного Дрейфуса; что мешало папе выступить с суровым предостережением и справедливым упреком всем французам как нации за их жестокость? Папа мог бы отправиться в Рен и использовать личное влияние с целью добиться свободы и оправдания для того, кто невиновен! Вот это было бы по-христиански! Вот тогда бы папа подал миру прекрасный пример. А он что сделал? Из своего дворца, где он окружен роскошью и не подвергается ни малейшей опасности, где ему не грозят страдания, сравнимые с крестными муками – даже моральные страдания, не говоря о телесных, – он сообщил своим приспешникам, что считает беднягу Дрейфуса виновным! Кто поручится, что его слова, произнесенные без тени христианского милосердия, не повлияли на умы судей – участников военного трибунала? Или возьмем проблему нищеты в Италии. Почему здесь так много нуждающихся? Будь понтифик отцом для своих соотечественников и современников, Италия стала бы раем, обетованной землей, где текут молоко и мед. Сокровищницы Ватикана полны денег и драгоценностей. Христос учил: «Продай половину имущества твоего и деньги раздай бедным». Но понтифик этого не делает! Почему он не появляется среди людей, не помогает им хотя бы словом? Христос ведь поступал именно так. Причем Христа не носили по улицам под звуки труб; Он не восседал, подобно мумии, осененный парчовым балдахином, и для того, чтобы получить Его благословение, не нужно было покупать билет! Боже, Боже! Пред лицом Небес лицедейство на