Наставник во Христе - Мария Корелли

мы подвели его ко Христу! Если бы мужчины и женщины позабыли о своих мелких желаниях, отринули пороки, перестали бы искать кружные пути в рай, по-фарисейски изображая добродетель! Если бы они воздерживались от пустого многословия при молитве, презрели бы упрямый эгоизм свой и стали бы жить без затей – Церковь тогда тоже отказалась бы ото всего лишнего и наносного. Рискну предположить, мистер Ли, что Церковь не формирует человека, но подстраивается под него; согласны ли вы со мной? Да, мы стараемся потрафить духовным нуждам человеческого существа в их теперешнем виде; сколько человек требует, столько он и получает от Церкви. Ныне он сосредоточен на себе, а потому и запросы у него низменные, оскверненные чувственностью. Однако мы все-таки тащим его через эмоции к безупречному Христу – и подводим настолько близко, насколько это вообще возможно. Когда человек дорастет до самоотречения, когда распахнет сердце для веры и сможет взглянуть в светлый лик Господа, явившего Себя миру, – о, тогда мы отберем у человека костыли, то есть суеверия, обряды, ритуалы, святых угодников и тому подобное, и оставим его с Господом наедине. Но это уж будет новая эпоха, новые Небеса, новая земля.

Джерарди говорил складно, убедительно, с должным пылом; на миг Обри Ли подпал под воздействие его слов и интонаций. Однако он выждал паузу, стряхнул дурман и уточнил:

– То есть вы признаете, что люди невежественны, но хотите и впредь держать их в темноте?

– Держать в темноте! – Джерарди рассмеялся. – В наши дни это невозможно! Все вольны учиться – было бы желание. Если люди остались варварами по сути своей, значит, таков их выбор. Мы же обязаны печься о невежественных более, чем об ученых! Насчет Дрейфуса вы правы: папа действительно упустил великолепный шанс. Если бы он призвал явить милосердие и разобрать дело как следует, он покорил бы тысячи сердец; смолчав, он эти тысячи утратил. Но вам, мистер Ли, это как раз на руку. Несостоявшийся пример Его святейшества в совокупности с уже имеющимся энтузиазмом внутри Англии весьма приблизил бы ее полное обращение в католическую веру.

Обри молчал.

– Полагаю, мистер Ли, теперь вы хорошо представляете себе мои взгляды и проявите ко мне больше доброжелательности, нежели в начале нашей беседы, – продолжал Джерарди. – Не сомневайтесь: за вашими достижениями я буду следить с величайшим интересом. Ваша затея совершенно невыполнима. Вы решили помогать тем, кто безнадежен, – вытащенные вами со дна, эти люди вас же и растерзают. Вы станете растолковывать им чудеса Господа с научной точки зрения, а они скажут, что вы одержимы бесом. Вы начнете разоблачать церковные «фокусы» и выступите против лицемерия, а ваши газетчики и книгоиздатели объявят, что вы это делаете ради собственной славы. Сами подумайте: был ли в мире великий мыслитель, которого не предали бы мученической смерти? Был ли хоть один выдающийся писатель, понятый, а не осужденный современниками? Вы жаждете служить человечеству; о, эта восторженная уверенность в своих силах! Поистине, лучше бы вам служить Церкви! Ибо Церковь вознаграждает своих слуг, человечество же с древних времен проклинает и умерщвляет благотворителей – сам Христос не избегнул этой участи!

Ужасные слова набатом отдавались в ушах Обри, ибо он знал: все так и есть. Однако он не позволил себе колебаний и сказал просто:

– Есть кое-что похуже смерти.

Взор Джерарди потеплел.

– Да, но есть и кое-что похуже самой жизни! Жизнь полна невинных удовольствий, в которых, боюсь, вы себе отказываете. Когда и вкушать их, если не в расцвете лет? Вы же принесли молодость в жертву химере. А впрочем, неважно! У человека должно быть хобби. Одни увлечены скачками, другие – коллекционированием книг, картин и прочего, ну а ваш конек – религия. У вас немало возможностей проникнуть в тайники человеческой души. Я буду рад, – Джерарди сердечно протянул руку, – показать вам все достопримечательности Рима, какие только вызовут ваш интерес, а также представить вас любому из братии нашей, кто может быть вам полезен в ваших изысканиях. Хотите, я напишу рекомендательное письмо к Мариано Рамполле [207]…

Перспективу знакомства со столь важной персоной Обри отверг, качнув головой.

– Нет, – сказал он. – Я знаю кардинала Бонпре, этого достаточно.

– Но ведь разница между Рамполлой и Бонпре огромна! – Глаза Джерарди сверкнули. – Бонпре почти не бывает в Риме. У него своя жизнь – до того уединенная и аскетическая, что он давно уже слывет святым. Однако же в Вечный город Бонпре прибыл триумфатором – слава летела впереди него. Что вы думаете о сотворенном им чуде – вы, решивший обойтись без чудес?

– Не ждите от меня ответа, пока я не выяснил подробности. Мне необходимо узнать, какова природа так называемого чуда. Я верю в силу духа, а также в то, что определенные душевные качества способны влиять на людей, однако ничего чудесного в этом нет – это просто закон природы.

– Что ж, тогда вам следует расспросить самого кардинала Бонпре, – миролюбиво сказал Джерарди. – После вы сообщите мне ваше суждение, буде таковое появится. Но сегодня утром вы не застанете Бонпре дома – он призван в Ватикан.

– Чтобы дать отчет о чуде? Или вызов касается скандала с аббатом Верньо?

– Полагаю, на повестке оба вопроса, – уклончиво ответил Джерарди. – Впрочем, это не в моей компетенции. Могу ли я быть вам полезен еще чем-нибудь, мистер Ли?

– Нет. Мне жаль, что я отнял у вас столько драгоценного времени, – отвечал Обри. – Зато теперь мне открылись ваши взгляды…

– Надеюсь, это так, – перебил Джерарди. – Надеюсь также, что постепенно вы примете тот факт, что мои взгляды разделяет практически каждый прелат, имеющий хоть какое-то влияние. Впрочем, поживите в Риме, наведите справки… Кстати, знакомы вы с княгиней д’Аграмонт?

– Нет.

– Как же так? Ведь она очень дружна с донной Соврани. Княгиня умна, остра на язык – словом, блистательна. Ее и ваши взгляды во многом схожи, притом она в немилости у Церкви. Но вас это смущать не должно. Вам важнее другое – у себя в салоне княгиня д’Аграмонт собирает всех восторженных и недовольных. Я попрошу ее прислать приглашение и вам тоже.

Обри поблагодарил Джерарди за предложение и за аудиенцию в целом и удалился. Нехарактерная подавленность владела им; лицо, по которому обыкновенно можно было прочесть мысли, утратило живость, осунулось. Коварный Джерарди сумел, пусть на время, так перенастроить чувствительную душу Обри, что она зазвучала почти в лад с одним из «Двух голосов» [208] Теннисона – тем, который полон безнадежности:

Подобно мошкаре, толчется род

Людской вокруг свечи