Наставник во Христе - Мария Корелли

Ничтожеств обреченный хоровод.

Действительно, какой смысл нести людям истину, если в большинстве своем они предпочитают ложь?

Ты не комар-пискун, а гордый дух?

Допустим, сгинул ты: что ж, общий круг

Щербат иль хоть единый луч потух?

Сколь ни малозаметны были штрихи удрученности, они не укрылись от проницательного Джерарди: он видел, что стройный, легкий на ногу его визитер уходит чуть сутулясь, словно бы под тяжестью некоего бремени. С улыбкой глядел ему вслед Джерарди, ибо сумел поставить шах этому бескорыстному энтузиазму, заронил сомнения в эту восторженную душу – вместилище кристально чистых намерений. Пока этого было довольно. Едва успел Обри переступить порог, едва умолкло эхо его удаляющихся шагов, как тяжелый бархатный занавес был опасливо отдернут, и на свет из алькова явился монсеньор Моретти – собранный, невозмутимый, полный того достоинства, каким среди шпионов всех мастей обладают лишь итальянские прелаты. Джерарди встретил его взор.

– Ну? – произнес он, не столько односложным вопросом, сколько мимикой выражая нетерпеливое ожидание ответа.

– Что – ну? – отозвался Моретти, неспешно проходя в центр комнаты. – От вас я ожидал большего. Ваши аргументы были весьма тонки, однако не убедительны для человека столь упрямого.

Моретти уселся и обратил смуглое лицо и взор горящих глаз к Джерарди, который только пожал могучими плечами, как бы с отвращением слагая с себя ответственность за всю аферу.

– Вы так и не поняли, – продолжал Моретти, словно не заметив этого жеста, – до какой степени подобные субъекты одержимы своими идеями, и не учли их полнейшего безразличия к результатам. Обри Ли один как перст, ему нечего терять, но суть даже не в этом, а в том, что нет человека, которому было бы дело до его успеха либо провала. Понимаете ли вы, что это опаснейшая форма независимости? Своим упорством и красноречием он путает нам всю игру, он ставит шах самой католической церкви. А такой расклад, несомненно, грозит крупными финансовыми потерями как в Англии, так и в Америке. Мы столкнемся с дефицитом прибыли; значит, будут приняты меры, которые Его святейшество сочтет необходимыми. Я рассчитывал, что вы раскусите Обри Ли и сумеете его приручить; вы его стращали, а нужно было действовать посредством лести.

– По-вашему, он клюнул бы на столь дешевую наживку? – изумился Джерарди. – Да он бы сам меня раскусил, притом моментально!

– Может быть, – отвечал Моретти, – но не в том случае, если бы вы применили метод, на который намекаю я. Вы, кажется, забыли о главной силе, что производит необоримый эффект на ум и сердце мужчины. Я говорю о Женщине.

Джерарди расхохотался.

– Поистине, трудно будет найти подходящую женщину! Впрочем, вы, человек, который ловкостью затмит любого еврея-ростовщика, уж наверное, имеете кого-то на примете?

– В Рим недавно прибыла преданная дщерь Церкви, – заговорил Моретти, чеканя каждое слово. – Мы до известных пределов распоряжаемся капиталами этой дамы, чье очарование абсолютно бесспорно. Речь идет о графине Сильви Эрменсштайн…

Джерарди вздрогнул – и получил ледяной взгляд Моретти.

– Надеюсь, сами вы не сражены полудетской прелестью графини, посредством коей сия королева кокеток правит своими рыцарями? – съязвил Моретти.

– Я? – переспросил Джерарди и чуть развернулся в кресле, чтобы Моретти не мог прямо глядеть ему в лицо. – Вы, наверное, шутите!

– Вовсе нет, – заявил Моретти. – Я кое-что смыслю в женщинах, имею представление об их способностях и страстях, знаю, чего от них ожидать. Сильви Эрменсштайн наделена особенным шармом – редкий мужчина устоит перед нею. Я не удивлюсь, если и вы по воле случая испытали на себе действие чар прелестной графини. Она из тех, о ком женщины склонны говорить: «Непонятно, что в ней находят»! – Моретти мрачно усмехнулся. – Но расценивать подобную фразу из женских уст следует как комплимент. Сильви Эрменсштайн уникальна. В чем конкретно ее красота – поди пойми, но тем не менее красотой пропитано все ее существо. Классическими чертами лица она похвалиться не может; в иной гостиной ее и заметишь-то не сразу, а то и не заметишь вовсе. Знаете, на Востоке произрастает некий цветок, найти его трудно, ибо он хрупок, мал и неказист; но, когда его все-таки обнаруживают и, ничего не подозревая, подносят к лицу, аромат лишает людей разума!

Джерарди слушал с недоуменной улыбкой.

– Вы так красноречивы, что можно вообразить, будто…

– Не надо ничего воображать! – отрезал Моретти. – Я и все, что связано с воображением, – это два полюса. Воображение я использую разве только при словесных играх, в коих, смею заметить, не уступаю Флориану Варильо, который на заказ кропает хоть любовные, хоть патриотические вирши, не чувствуя любви и не имея патриотизма ни на грош. Притворщик из притворщиков этот Варильо, к слову сказать! – Моретти отвлекся от графини Сильви ради новой темы. – В пышных речах он славит Италию, но для ее блага не готов даже занозить свой изнеженный палец! С тем же пылом трубит он о своей любви к художнице Соврани, хотя всему Риму известно, что он сожительствует с некоей Пон-Пон.

Джерарди мудро помалкивал.

– Графиня Сильви Эрменсштайн и есть тот самый колдовской цветок, – подытожил Моретти, каждое слово подкрепляя властным взмахом руки. – Используйте ее, чтобы лишить разума Обри Ли. Сведите их. Ли потеряет голову, как всякий, кто когда-либо подпадал под чары этого создания с кротким и глубоким взглядом, с пышной грудью белоснежной горлицы, с ангельской улыбкой. Помните, что для Церкви будет великим благом, если Обри Ли женится на графине Сильви. Тогда уж он забудет о проповедях, ибо страсть перевесит все религиозные теории.

– Вы так считаете? – с сомнением спросил Джерарди.

– Я знаю наверное! – отвечал Моретти, вставая и приготовляясь удалиться. – Только действуйте осторожно. Не допускайте опрометчивых шагов. Говорю вам: или мы заткнем рот этому социалисту, или потеряем Англию!

На этом слове Моретти резко развернулся и вышел вон.

Глава XXII

В покоях палаццо Соврани, отведенных шурину хозяина Феликсу Бонпре, самая просторная комната навевала и наибольшее уныние; там-то как раз и пребывал в полном одиночестве наш добрый кардинал. Он расположился за массивным письменным столом, у окна; весь его облик, сама поза (он подпирал щеку ладонью) говорили о полном упадке духа. Слабенький огонь теплился в пещерообразном камине, и при его свете мерцало старинное серебряное распятие. Библия в черном переплете лежала открытая, как если бы у нее только что просили совета. Роскошные шпалеры, чье золотое шитье потускнело от времени, своей ветхостью усугубляли меланхолию. Сцена и сама по себе была гнетущая, но изможденный прелат – ее центральный персонаж –