Наставник во Христе - Мария Корелли

известно, что даже мраморные колонны – и те были похищены из святилищ, где древние язычники, куда более искренние в вере, поклонялись своим многочисленным богам; честный мрамор сохранил имена Изиды и Юпитера. Ты знаешь, что это здание, ошибочно именуемое христианским храмом, строилось посредством воровства, грабежа и убийств. Положа руку на сердце, ответь: разве это – обитель Христа? О нет, ты так не скажешь: твоя душа, обнаженная пред Господом, не стерпит подобной лжи. Конечно… – продолжал Мануэль, ибо потрясенный кардинал вскочил и воздел дрожащие руки, как бы защищаясь от сокрушительного удара сих жарких обличительных слов. – Конечно, ты бы хотел заставить меня молчать; хотел бы, но не можешь. Я читаю в сердце твоем. Ты любишь Господа… а я… я тоже Его люблю! Ты готов служить Ему, а я – я Ему послушен. Не борись с самим собой, дорогой мой, благородный мой друг! Будь ты трижды увенчан мученическим венцом и трижды назван святым, взор твой не затуманится, и Истина, тебе явленная, будет для тебя Истиной. Ты просто не способен на то, чтобы давать Господу лживые клятвы. Разве не повторил бы сейчас Христос сказанное Им много столетий назад: «Дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников»? И разве это не вертеп? На что Мужу Скорбей [211] преступная роскошь Собора Святого Петра? На что Ему бронзовые и мраморные изделия, огромные статуи мертвых богов, сверкающие алтари, мрачное величие, блеск позолоты? Оторопь берет, как представишь, какой ценой это добыто! Сколь беспросветно одиночество Христа в нынешнем мире! Воистину, повторяются страдания, пережитые Им в Гефсиманском саду!

Сладостный голос сорвался, белокурая головка отвернулась, и кардинал Феликс, охваченный ему самому не понятным чувством, внезапно пал на колени и простер руки к тонкому, как стебель, отроку, что говорил с таким жаром и с такой тоской.

– Дитя! – воззвал Феликс, и голос его дрогнул. – Ради Господа Бога, скажи, КТО ЕСТЬ ТЫ, чьи речи столь складны и столь полны жгучей боли! Ответь же мне! Мой разум во власти твоих слов. Ты слишком юн; отрокам твоих лет не являются подобные мысли, не приходят подобные слова. И ты имеешь странную власть надо мной, я подчиняюсь ей, сам не зная почему. Я стар; возможно, я ослаб умом, да и бед на меня свалилось слишком много. Так не умножай их до того количества, которое сломит меня!

Речь кардинала была сумбурна, однако Мануэль, по всей видимости, понял ее смысл. Он позволил своему опекуну обнять себя (руки Бонпре дрожали), а затем мягко, но настойчиво поднял кардинала с колен и усадил в кресло, сам же встал рядом с ним, дожидаясь, пока добрый кардинал успокоится.

– Дорогой друг мой, ты изнурен телом и смятен духом, – заговорил Мануэль. – Мои слова показались тебе ужасными, ибо они правдивы. Если они огорчили тебя, то лишь потому, что скорбь в твоем сердце созвучна моей скорби. А что до моих не по летам серьезных речей, так они объясняются моим долгим одиночеством, предоставленный сам себе в этом мире, я много думал о Боге, чего другие не делают. Я не хочу умножать твои печали – я забрал бы их у тебя, если б только мог; но я со страхом чувствую, что скоро стану тебе обузой.

– Никогда этого не будет! – горячо воскликнул Бонпре. – Никогда, дитя мое! Ты ведь не покинешь меня, покуда я жив?

Мануэль ответил не сразу. Его взгляд блуждал, перемещаясь с изможденного лица Бонпре на серебряное Распятие, что мерцало при свете догорающих углей в камине, и обратно.

– Я покину тебя лишь тогда, когда мой уход будет тебе во благо, – наконец молвил Мануэль. – Но ты все равно будешь знать, где найти меня.

Кардинал глядел на своего подопечного вопросительно и пристально, однако юное лицо, хотя и сохранило доброжелательность, приняло непроницаемое выражение, как бы сразу отметавшее дальнейшие расспросы. Глубокая тишина повисла между стариком и отроком, тишину это нарушил звук открываемой двери. На пороге возник князь Соврани. Не входя в покои, он произнес:

– Брат мой, прости, если я нарушаю твое уединение, но Анжела зовет тебя в мастерскую. Там уже собрались гости, в том числе ее жених Варильо, и наша девочка была бы рада, если бы ты тоже пришел.

Кардинал вздрогнул, словно очнулся от грезы.

– Да-да, я уже иду, – сказал он, вставая. – Нельзя быть таким эгоистом – думать только о своих проблемах.

Феликс Бонпре поднялся в полный рост; на нем все еще была праздничная сутана, в которой он ездил в Ватикан, и ее складки царственно ниспадали до пола, обрисовывая худощавую стройную фигуру этого благородного старика. По контрасту с алой блестящей тканью бледное тонкое лицо казалось совершенно белым. Как раз вошел лакей с парой серебряных канделябров, и пламя свечей создало в покоях особый эффект – кардинал Феликс предстал своему зятю во всем величии духовного превосходства. Князь Пьетро смотрел на него с изумлением и почтением: циник и скептик, он, однако, всегда испытывал эти чувства к брату любимой жены, а с ее безвременной смертью они лишь усилились.

– Хорошо тебя приняли в Ватикане, брат? – участливо спросил князь Пьетро.

– Не так хорошо, как я надеялся, – смиренно отвечал Бонпре. – Совсем не так! Ничего, тучи рассеются. Идем к Анжеле в мастерскую, брат. Мануэль, ты побудешь здесь?

Мануэль ответил кивком. Он только что закрыл Библию, до сих пор открытую, и его ладошка лежала на черном переплете.

– Я подожду, пока ты призовешь меня, мой господин кардинал, – произнес мальчик.

Князь Пьетро шел впереди, кардинал Бонпре следовал за ним; алая сутана, стелясь по полу, шуршала подобно сухой листве. Вот они вступили в просторную мастерскую с высоким потолком – святилище Анжелы, где на стенах, отделанных резными дубовыми панелями с густой позолотой, висели старинные гобелены. Тотчас все гости (отдельные сидели в весьма вальяжных позах) поднялись с мест и покорно подставили головы под благословение, которое кардинал Бонпре дал каждому без лишнего пафоса и как бы торопливо. Все эти люди слышали о добродетельном прелате, но немногие были с ним лично знакомы. Анжела усадила дядюшку в старинное кресло, больше похожее на трон (таких предметов мебели хватало в палаццо Соврани), и кардинал сделался центром довольно живописной композиции. Пожалуй, лишь в мастерской выдающегося римского художника можно наблюдать подобное общество – блестящее и оживленное, изобилующее типажами. Итальянцы не стесняются говорить, жестикулировать, улыбаться; их непосредственность – врожденная, не то что у англосаксов. Специально вырабатывать ее итальянцам нет нужды, поэтому в итальянских гостиных не встретишь