Наставник во Христе - Мария Корелли

– Однако вы до сих пор ничего не знаете о прежней жизни и родителях своего найденыша?

– Ровным счетом ничего.

Тут разговор пришлось прервать, поскольку в комнате наметилось оживление. Гости потянулись к роялю. Флориан Варильо уже поднял крышку, ведь графиня Сильви Эрменсштайн уступила просьбам и согласилась спеть. Неторопливо, как бы нехотя шла она к роялю, сопровождаемая Обри Ли.

– Вы тоже музицируете? – спросила Сильви, поднявши взгляд на своего нового знакомого. – Вы играете или поете?

– И пою, и играю, но на любительском уровне. До вас мне далеко. Я ведь слышал ваше пение.

– Вот как? И когда же?

– Вчера вечером, если только мне это не пригрезилось, – прошептал Обри. – До меня донеслось нечто вроде эха некоего романса; слова были следующие: «Ночей не сплю, а ей и дела нету». А затем я уловил припев – в виде розы.

Их глаза встретились, и в крови графини начался процесс, который Эмерсон назвал «преображением бытия и обретением божества». Сердце Сильви забилось в неведомом прежде восторге. Кровь прилила к ее щечкам, глаза заблистали – она стала пленительнее, чем когда-либо раньше. Колдовским жестом ослабила Сильви завязки собольего воротника на своей стройной шее, сняла перчатки и села за рояль. Флориан Варильо вертелся тут же – Сильви вовсе его не замечала. Анжела спросила, не нужна ли Сильви аккомпаниаторша, – ответом были покачивание золотоволосой головки и отрицательная улыбка. Далее, белые пальчики побежали по клавишам; когда же отзвучало несколько тактов тревожной мелодии, Сильви подняла на Обри свои бездонные глаза и спросила:

– Вы знаете старинную бретонскую балладу «Дворец Иффри»? Нет? В ней поется о недостижимом; тема роднит ее с другими балладами – например, о поисках Островов блаженных или о мираже, фата-моргане, то есть счастье.

– Неужели счастье – не более чем мираж? – выдохнул Обри. – Неужели оно исчезает, едва к нему приблизишься?

По мере того как он говорил, его глаза темнели от страсти. Сердце Сильви совершило очередной кульбит. Сильви взяла сразу наимягчайшую интонацию и вместо ответа запела своим сочным меццо-сопрано, так что каждое слово таинственной бретонской баллады заставляло воздух вибрировать даже в самых отдаленных нишах и углах просторной мастерской.

– Видишь, узник, дворец неприступный Иффри

На скале, в ореоле огней? —

Изрекла королева. – Его покори —

Проведу я с тобою под кровом Иффри

Много сладостных дней и ночей.

Я охране велю с наступленьем зари

Разомкнуть паутину цепей.

Одолевший скалу, покоривший Иффри

Всех блаженных блаженней и всех королей,

Ибо страстью увенчан моей.

И с зарею как будто открылись врата,

И решетка была поднята…

Только узник не ведал о тайне Иффри —

О виденье, что носит названье «Иффри»:

Ведь блаженство сулят бесовские уста

Тем, чья воля навек отнята.

Обри внимал этим сладостным, всепроникающим звукам, этим словам о воле, которая навек отнята; уж он-то одолел бы скалу, покорил бы зачарованный дворец, чьи башни есть сама радуга, поднявшаяся в сиянии, «которого ни хлябь, ни твердь не знала» [213]; он бы добрался до трона, предстал бы перед ясноокой королевой, обрел бы обещанное блаженство. Отныне все будет для нее: Обри завоюет целый мир – или откажется от целого мира! А как же его Дело? Как же люди, которым он решил служить? Как же Слово Христово, коим, раскрыв его истинный смысл, Обри хотел утешить растерянных и несчастных? Он нахмурился; скорбная тень затуманила его яркие глаза, ибо память подсунула предупреждение Джерарди: «Ваша затея совершенно невыполнима. Вы решили помогать тем, кто безнадежен – вытащенные вами со дна, эти люди вас же и растерзают. Вы станете растолковывать им чудеса Господа с научной точки зрения, а они скажут, что вы одержимы бесом!» Но уже в следующий миг Обри вспомнил другую фразу, несравнимо более значительную: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» [214], и в это же самое время голос дивной сирены повторил:

Только узник не ведал о тайне Иффри —

О виденье, что носит названье «Иффри»…

Таково было смятение Обри, такова путаница в его мыслях, что он не замечал пристального взгляда Джерарди, устремленного на его лицо. Песня закончилась, потух последний аккорд – и Обри вздрогнул, как спросонок, ибо Сильви посмотрела на него снизу вверх.

– Похоже, музыка ввергает вас в печаль, мистер Ли, – робко произнесла она.

– Нет, не сама музыка! Фантазии, которые она навевает, – вот что порой тяжело, – отвечал Обри, пристально глядя на Сильви.

Что за воздушное создание, думал он. Эта женщина легка, будто паутинка, ослепительна, будто тропическая птичка колибри, нежна, будто горлица. Она так и зовет к поцелуям и ласкам – и можно ли ожидать от нее, миниатюрной, почти эфемерной, твердости и силы духа, без коих она не станет ему, Обри, настоящей помощницей в его миссии, не выдержит образа жизни, который он избрал добровольно? Вот эти детали ее туалета, изящные элегантные мелочи – затейливая розетка из старинных кружев, удерживающая меха у горла, крупный звездообразный бриллиант броши, которая, в свою очередь, не дает развалиться розетке, да и остальные свидетельства тонкого вкуса и огромного богатства, благодаря которым графиня Сильви Эрменсштайн столь выгодно отличается от прочих дам! На каждую такую безделушку Обри смотрел, чувствуя одновременно восхищение и недоверие, и мысль о собственной бедности больно жалила его сердце. Сильви, со своей стороны, проникалась к нему все большим интересом: это естественно для рафинированной женщины, которая отчетливо осознает, что пробудила внезапную и мощную страсть в предмете своего тайного влечения. Ликование триумфаторши вступило в союз с эмоцией куда более редкой и прекрасной: графиня понимала, что ее душа преклоняется перед тем, чья жизнь возвышенна и осиянна великой целью, а не суетна, как у нее самой. Под воздействием этого понимания она чудесно преобразилась: никогда еще ее щечки не покрывал румянец столь нежный, никогда в глубоких глазах не было столько необоримой томности. Живая, непосредственная, уверенная в себе, графиня Сильви смущалась премилым образом; нехарактерная для нее робость волновала сильнее, чем давно усвоенные замашки неотразимой кокетки. Наблюдая, как она двигается, говорит, улыбается, Обри положительно терял голову. Наконец, сделав над собой невероятное усилие, он решил ретироваться.

– Мне пора, – объявил он, но в это мгновение его коснулась чья-то рука.

Он обернулся. Перед ним Флориан Варильо демонстрировал все