Наставник во Христе - Мария Корелли

то чтобы все английские писатели почитаются римлянами – как правило, итальянское высшее общество очень быстро ставит на место «этих щелкоперов», и дверь каждого приличного дома всегда наглухо закрыта для обитателей Грэб-стрит [217]. Однако Обри Ли не просто изводил бумагу и чернила – он имел влияние в цивилизованном мире, и маркизу это было известно.

«Религиозный реформатор – и в то же время жертва малютки Сильви! – сказал себе маркиз. – Казалось бы, одно исключает другое. Впрочем, Сильви покорила бы и самого Джона Нокса [218] или, к примеру, Кромвеля. Я склоняюсь к мысли, что мне следует жениться на ней. Вот именно, жениться – или она будет для меня потеряна».

И маркиз поспешил к себе в захудалую гостиницу, дабы продолжить размышления. У входа ему в глаза буквально ударила вульгарная афиша, сообщавшая, что всего на несколько дней в Рим прибыл прославленный Мироден вместе со своей труппой. Имя МИРОДЕН было напечатано пронзительно-яркими красными литерами на желтом фоне, и маркиз невольно пробормотал:

– Проклятый комедиант! Какого дьявола, куда бы я ни отправился, он спешит по моим следам?

Досадуя, но понимая, что напрасно изводит себя (в конце концов, чем насолил ему этот актер, кроме такой мелочи, как внешнее сходство?), сумрачный маркиз прошел к себе в номер и засел за письмо к Сильви. Он решился просить ее стать его супругой, но, странным образом, вдохновение изменило Фонтенелю. Уже пару раз он рассеянно откладывал перо и задумывался, почему раньше, когда он предлагал себя графине в любовники, ему на ум приходили фразы пылкие, поэтические, убедительные, а сейчас, когда он дозрел до судьбоносного шага, его голова еле-еле вымучивает банальности без намека на любовную страсть? Кончилось тем, что маркиз разорвал письмо и нервно забегал по комнате.

«Все дело в том, что муж из меня получится никудышный, и я это знаю, – честно сказал он себе. – Сильви совершит ужасную ошибку, если выйдет за меня!»

Маркиз шагнул к окну, выглянул. Отнюдь не в фешенебельном и даже не в популярном районе находилась его гостиница, и вид из окна никак нельзя было назвать вдохновляющим. Маркизу предстала группка неряшливых, хмурых женщин; вот расхлябанной походкой, характерной для безработных, потащились куда-то (не иначе в кабак) несколько мужчин; оборванные дети бегали по лужам, издаваемые ими вопли более пристали бы диким зверькам, которых кто-то взялся мучить. Воистину, нерадостно было смотреть на этих бестолковых, инертных, безалаберных представителей человечества, да еще когда фоном их убогим фигурам служили уродливые, наскоро сляпанные дома, какие найдешь также и в лондонских трущобах. Впечатление усугубилось, когда синее небо затянули тучи и полил дождь. Правда, один яркий мазок все-таки оживил сию картину, хоть и на мгновение: девушка, чьи кудри были повязаны желтым платком, прошла по улице, волоча огромную плоскодонную корзину, до краев наполненную букетиками фиалок. Едва только Фонтенель увидел их лиловую массу, едва вспомнил, как пахнут эти цветы, глаза его защипало от неожиданных слез. Ибо перед его взором уже стояла Сильви Эрменсштайн – полудетская головка, нимб золотых волос, глубокие синие глаза. Сильви обожала фиалки, всюду появлялась с букетиком, и аромат стал неотъемлемой частью ее образа, словно бы чуждого земной телесности.

– Она слишком хороша для меня! – пробормотал маркиз. – К чему лукавить с самим собой? Я ведь знаю, что не наделен постоянством нрава, я просто не способен сохранять верность женщине – любой женщине! – долее шести месяцев. И лучше будет сразу раскрыть перед Сильви все мои недостатки.

Маркиз снова сел к столу и принялся писать, почти не раздумывая над словами, называя Сильви Чаровницей – так он однажды, будучи игриво настроен, нарек свою любовь.

«Чаровница!

Я здесь, в Риме. Этим кратким письмом я хочу, без вступлений либо извинений, спросить, не окажете ли Вы мне великую честь, став моей женой? Я сознаюсь, что не достоин даже Ваших размышлений на эту тему, ибо я человек ненадежный. Сам за себя я не могу ручаться, Вы же судите сами о масштабах дерзости того, кто предлагает Вам довериться ему на всю жизнь. Всем сердцем своим (насколько я сам понимаю себя в настоящий момент) я жажду явить Вам, на что ради существа, заслуживающего всю нежность и всю любовь мира, способно другое существо, до сих пор ведшее себя отнюдь не похвально. Если бы я мог надеяться, что Вы простите мне мои прежние глупости и домогательства; если бы Вы полюбили меня настолько, что согласились бы носить мое не слишком благородное имя и лелеять оставшийся во мне запас благородства, – призовите меня, и я постараюсь преданным пылом и верностью искупить все обиды, которые я, конечно же, нанес Вам ранее, преследуя Вас в необоримой жажде обладать Вашей красотой.

Ваш, если только Вам не угодно будет иначе решить мою судьбу,

Ги Беузэр де Фонтенель».

Поспешно вложил он письмо в конверт, запечатал его, но отослать решил ближе к полуночи, с тем чтобы к Сильви письмо было доставлено утром, когда разум свеж, когда он еще не подвергся влиянию чужих слов и событий долгого дня. Рассудив так, Фонтенель с целью скоротать время отправился в одну из остерий, которыми изобилует Рим, иначе они зовутся виноторговыми домами. Фонтенель выбрал остерию на улице Четырех Фонтанов; он уселся за дальний столик, спиной к двери, чтобы входящие – как незнакомцы, так и приятели из местных либо парижан – не видели его лица; взял свежий выпуск «Джиорнале Романо» и заказал пол-литра чинзано, коим исстари славилось это заведение. Так, за чтением, провел он минут тридцать. Люди приходили и уходили, но их приглушенные разговоры и не столь приглушенный смех не отвлекали Фонтенеля, пока вдруг он не уловил имя Сильви Эрменсштайн. Произнесено, или, точнее, обронено, это имя было с небрежностью, сопровождалось взрывом хохота. Отложив газету, Фонтенель замер, он сидел в прежней позе, спиной к залу, который постепенно заполнялся посетителями, и напряженно прислушивался.

– Самая лакомая конфетка в целой коробке! Этакий орешек в шоколаде! – произнес мужской голос.

– Не орешек, а шоколадная помадка! Гарантия чистейшего наслаждения! – выкрикнул другой голос, его комментарий встретили дружным смехом.

Фонтенель впился пальцами в подлокотник кресла; он все еще сохранял свою позу, но был готов к прыжку.

– Церковь знает и всегда знала, где искать самых хорошеньких женщин, – снова послышался первый голос. – Начиная с Пресвятой Мадонны – и далее по списку, даром что игра идет на понижение. Воистину, что сталось бы с папой, если б не смазливенькие дамочки!

– Папа – это еще ладно,