Наставник во Христе - Мария Корелли

Любовь – как отсвет, что упал

На миг с небес во прах!

Таков безрадостный финал,

Увы и ах!

Тягчайший вздох вырвался у Миродена, струйка темной крови показалась в уголке его рта. Он был мертв. Фонтенель, чья рана вызвала внутреннее кровотечение, с трудом обернулся. О, это застывшее лицо, запрокинутое к луне; лицо его брата, столь схожее с его собственным лицом! Фонтенель не чувствовал боли – только слабость, истому и головокружение, он словно засыпал. Однако ему было известно, что сулят подобные сны; он знал, что пробудится после этого сна, но не знал, где это произойдет. Фонтенель не видел, что женщина, изображавшая любовь к Миродену, в ужасе отскочила от его мертвого тела и умоляет возницу поскорее увезти ее в Рим. Белый лунный свет на недвижном лице человека, который перед Богом был ему братом, – вот все, что сознавал в эту минуту Фонтенель. Его дыхание становилось все более поверхностным, но тем материальнее казался ему комочек кружев, тонких, как паутинка, хранимый у самого сердца. Это кружево откололось от вечернего платья Сильви, когда маркиз подстерег ее, стиснул в объятиях и сообщил о своей страсти. Теперь он вынул кружево, благоухающее фиалками, приник к нему губами, а когда отнял от губ, обнаружил, что оно запачкано кровью. Между тем истома делалась необоримой, и в пелене, которая застила взор Фонтенеля, перед ним мелькали женские лица – прекрасные и дьявольски обольстительные, все до единого знакомые. Фонтенель проваливался в бездну теней, в чудовищную пучину, из которой веяло мертвящим холодом. Маркизу казалось, что это конец, что мрак поглотит его, но явилась Сильви – да, сама Сильви! Синие глаза просияли Фонтенелю бесконечным состраданием и милосердием, свойственными, наверное, лишь ангелам Господним. Сильви и была таким ангелом – нежное, доверчивое, дивное создание, с неотразимой наивностью просила она у Бога снисхождения к Фонтенелю, молилась за него, пыталась вытащить из бездны порока, призвать к благородству. О, Фонтенель не мог противиться; покоренный детской ласковостью Сильви, он сумел бы смыть грязь низменных связей и буйных безумств со знамени чести, он держал бы это белоснежное знамя высоко, чтобы видели Небеса! Увы, сладостный голос для него умолк, прелестнейшей из женщин ему не видать, и усилия ее добродетели не вернут упущенных шансов на исправление! Фонтенель все еще падал – о, как медленно! Бездна дышала на него ледяной промозглостью. Веки тяжелели – он отчаянно не давал им сомкнуться. Так, с открытыми глазами, Фонтенель опустился на землю… Огромная белая луна, словно серебряный диск, пущенный разгневанным божеством, катилась будто бы прямо к Фонтенелю, дабы раздавить его.

– Сильви! Сильви! – выдохнул Фонтенель. – Я не знал… не подозревал… как сильно люблю тебя! Я понял это лишь сейчас, Сильви!

Глаза наконец закрылись, легкая улыбка задержалась на мгновение, а затем обрушился Мрак.

Окоченевший, бледный в лунном свете, плечом к плечу с братом своим, о коем не подозревал вплоть до последнего часа, когда открылась их кровная связь, лежал маркиз Фонтенель. Поразительно похожи в смерти были эти два человека, обоим при рождении судьба дала немало, и каждый из пустого тщеславия потерял свою суть. Виктору Миродену, несмотря на его блестящий актерский талант, едва ли были суждены более долгие память и скорбь, нежели маркизу Фонтенелю. Актерская слава еще ничтожнее славы родовитого дворянина, имя актера – всего лишь выдох, воздушный пузырь, а что до наследника знатного семейства, о нем помнят только благодаря пышной эпитафии.

Два сына одного отца лежали бездыханные на земле, хранившей прах забытых Цезарей, с которыми не сравнится величием ни один монарх. Луна была им алтарной лампой, звезды – факелами, пустошь Кампаньи – могилой, небесный купол – погребальной пеленой. Как только два перепуганных свидетеля роковой дуэли оценили свое положение и убедились, что Мироден и маркиз оба мертвы, с их стороны не последовало ни сожалений, ни скорбных слов, ни молитв об упокоении; они даже не подумали о том, чтобы ехать за помощью. В их головах была одна мысль: как бы не нарваться на неприятности. Жанна Ришо собрала остатки самообладания, подняла с колен возницу, который все еще взывал к святым покровителям, и потребовала, чтобы он доставил ее обратно в Рим. Возница и сам знал, что надо поскорее покинуть место поединка; но, даром что его била дрожь, он помнил о маркизовом коне.

– Ежели его с собой прихватить, так и концы, получается, в воду, – бормотал возница, впрягая жеребца в фиакр и стуча зубами. – Коняга – всегда коняга, а этот вон какой справный, от него проку побольше будет, чем от покойников-то. Найдут их? Ну и что ж, ну и найдут. А мы-то при чем? Садитесь, сударыня. Я вас отвезу, но только за тыщу франков, а не за пять сотен, как с вашим полюбовничном рядился. Не дадите тыщу – здесь останетесь.

– Целая тысяча франков! – взвизгнула Жанна Ришо. – Вор! Ты ведь знаешь, что я всего только бедная иностранка. О мой Бог! Нет! Не убивай меня! – взмолилась она, поскольку возница, загнав ее в фиакр и закрыв дверцу, потрясал перед ней своим грязным кулаком. – Кошмарная ночь! Я согласна! Ты получишь тысячу франков, ты что угодно получишь, только отвези меня обратно в Рим!

Довольный, что угрозами вытянул из Жанны Ришо этот посул, возница больше не медлил; он был алчен, это верно, однако сейчас им владел страх за свою шкуру, так что скоро грохот отчаянно крутившихся колес и гулкий цокот копыт пробудили эхо в пустынной местности и вызвали глухие содрогания моста Номентано. Фиакр, влекомый не одной, а двумя лошадьми, исчез из виду, и наступила тишина – жуткая тишина Кампаньи, не имеющая себе равных тишина, что, подобно темной пелене, повисает над мертвыми.

Глава XXIV

Настало утро – одно из тех, что так характерны для Италии; нездешний, полумистический свет разлился над Римом, сизые облака зарумянились, согретые изнутри, опаловая голубизна небес лишь намекала на присутствие солнца, не заявляя о нем прямо. Сильви Эрменсштайн, которая ночью почти не сомкнула глаз, встала с зарей и отправилась на прогулку – одну из тех, что ее друзья называли эксцентричными. Сильви нравилось выйти в город прежде, чем жизнь забьет в нем ключом. С виду – суетный мотылек, не более чем избалованная обольстительница, миниатюрное создание в воздушных нарядах, на самом деле Сильви была натурой мечтательной и поэтической. Она читала много и серьезно, и горести человечества,