Наставник во Христе - Мария Корелли

– Ваши восторги, графиня, милы и поэтичны, однако преувеличенны. Эта книга помещена в «Указатель Очищения»!

– Где же ей и быть? – вкрадчиво отвечала Сильви. – Я давно задаюсь вопросом, почему Церковь запретила столько замечательных произведений литературы. И знаете что? На днях мне пришла в голову вот какая мысль: если бы наш Господь ЗАПИСАЛ все Свои проповеди и наставления и издал бы их в виде книги, Церковь, пожалуй, и ее внесла бы в «Указатель»! Права я или нет?

Джерарди, до этого внимательно изучавший землю у себя под ногами, поднял глаза и уставился на Сильви с недоумением, близким к предостережению. Однако Сильви не смутилась – личико, хоть и бледное, как лепестки умиливших ее нарциссов, дышало спокойствием.

– Полно! Да вправду ли вы – графиня Эрменсштайн? – вопросил Джерарди, выдержав многозначительную паузу. – Вправду ли вы – преданная и кроткая дщерь Святой Церкви? Или же мне в вашем обличье явился нечистый дух?

Сильви рассмеялась:

– Если я – нечистый дух, вам следует изгнать меня, монсеньор! Вы только что с ранней мессы: ваша сутана еще благоухает ладаном, ваши руки еще влажны от святой воды, вам достаточно воскликнуть: «Изыди, Сатана!» Если я НЕ Сильви Эрменсштайн, я тотчас исчезну, и лишь запах серы будет недолго напоминать обо мне. Если же я НАСТОЯЩАЯ Сильви Эрменсштайн, я останусь здесь – непобедимая и не ведающая колебаний как в сердце моем, так и в суждениях.

Джерарди ответил не сразу – он предпринимал усилия, чтобы справиться с нарастающим гневом. Не потому ли графиня показывает норов, прикидывал он, что уже почти влюбилась в автора книги, которую защищает? Догадка, пожалуй, верна, а раз так, мудрее всего будет потянуть время.

– Вы всегда были непобедимы, – заговорил Джерарди более дружелюбным тоном. – Немало несчастных мужчин по всей Европе могут это подтвердить.

– А вы, монсеньор, уж не один ли из них? – игриво спросила Сильви. Ее прекрасные глаза уже поблескивали, ибо в них рождались смешинки.

– Конечно! – отвечал Джерарди с куртуазной учтивостью, хотя его сердце билось тяжело и гулко, а в крови закипали ярость и страсть, ибо монсеньор Джерарди втайне изнывал по этой миниатюрной чаровнице, зная, что никогда ее не добьется. – Искушение не щадит даже нас, бедных священнослужителей.

Сильви замурлыкала легкомысленный мотивчик и подняла глаза к небу.

– День обещает быть ясным, – сказала она. – Дождь нам не грозит.

– Разве вы не можете сообщить мне ничего более занимательного? – произнес Джерарди.

– Разговоры о погоде всегда занимательны, и вдобавок это тема совершенно безопасная, – парировала Сильви.

– Получается, скользкие темы вас пугают?

– О нет, ничуть. Просто я не люблю ссор, а с вами наверняка поссорюсь, если вы скажете еще хоть одно дурное слово об этой вот книге! – Сильви помедлила секунду и уверенно добавила: – Или о ее авторе!

– Мне известно, что вы с ним очень дружны, – миролюбиво заговорил Джерарди. – Уверяю вас, графиня, со всей серьезностью, что хулу в адрес Обри Ли вы можете услышать от кого угодно, но только не от меня. Мне же сказать о нем нечего, кроме одного: Обри Ли – еретик, согласно нашей религиозной догме, но еретик одаренный, еретик-интеллектуал, еретик, достойный спасения!

Последние два слова Джерарди выделил интонацией и сопроводил многозначительным взглядом, но Сильви как будто не уловила намека, не прочла подтекста. Она шла по тропинке шагом твердым и неспешным, потупив взор; ее маленькие ножки, обутые в ботиночки, что были куплены во Франции, то выглядывали из-под массы шелка, то исчезали, блеснув обитым сталью, искусно вышитым мыском. Многослойная юбка при каждом шаге таинственно колыхалась и шуршала, причудливая черная шляпка задорно сидела на золотых волнистых волосах. Удерживал шляпку сложный узел из бархатных лент, завязанный под прелестнейшим, белейшим подбородком, чьи твердые очертания противоречили деликатным линиям рта, будто созданного для поцелуев. Доменико Джерарди шагал рядом с графиней, важно (как и подобает высокопоставленному служителю Церкви) неся свое массивное тело, голова же его наливалась удушающим хмелем ярости, ибо в разум монсеньора уже закралась следующая мысль: что проку от интриг, если вот это вот полуэфемерное создание никогда не удостоит его своей благосклонностью? Что сулит ему жизнь? Власть над невежественными и простодушными, сундуки, набитые золотом, череду наложниц на вилле в городе Фраскати? И это – «потолок» хитроумного, амбициозного мужчины? А как же истинная любовь? Любви-то он и не видел, причем ни от кого; любви ему не добиться вовек. Сильви Эрменсштайн гораздо богаче его – у нее не только деньги и положение, но и радости естественного бытия, она может обрести простое домашнее счастье.

Увидев впереди ворота, сообразив, что они с Сильви приближаются к выходу из парка Памфили, монсеньор Джерарди произнес:

– Графиня, не согласились бы вы принять меня на этой неделе у себя дома между полуднем и вечером? Я займу примерно час вашего времени, ибо имею сообщить вам нечто чрезвычайно важное.

– А сейчас мы разве не можем побеседовать? – спросила Сильви.

– Нет, поскольку я спешу. Притом если стены имеют уши, то сады, вполне возможно, имеют языки. Я не дерзнул бы навязываться, но мой долг – заботиться о благополучии вашего друга мистера Обри Ли. Полагаю, вас волнует его карьера? Вдобавок речь пойдет еще и о кардинале Бонпре. Вы проявите дальновидность, удовлетворив мою просьбу о приватной беседе; вы проявите прискорбное недомыслие, отказав мне!

– Монсеньор, я уже привечала вас у себя и сделаю это вновь, – молвила Сильви с очаровательным достоинством. – Если вы не злоупотребите моим гостеприимством, взявшись клеветать на моих друзей – при этом ваше мнение обо мне самой совершенно неважно, – тогда добро пожаловать. В который день и в котором часу вы приедете?

Джерарди с минуту подумал.

– Я извещу вас загодя, – изрек он. – Сейчас я не могу назвать точное время, но не беспокойтесь – сначала вы получите мою записку. До встречи. Да пребудет с вами Господь!

Джерарди исчез за воротами, быстрым шагом он направлялся в Ватикан. А Сильви, томимая смутной тревогой, причин которой не понимала, медленно пошла домой. Отвечая на нежные приветствия мадам Бозье, она уже знала: прежнего радостного настроя нет как нет, темная туча надвинулась внезапно, скрыла солнце, и душа зябнет в тоске. На столе стопкой лежали письма, разбирая их, Сильви узнала почерк маркиза Фонтенеля. Необъяснимый ужас объял ее, сердце забилось. Сильви прочла письмо два раза, прежде чем вполне поняла его содержание. Когда же до нее дошло, что этот закоренелый распутник, причинивший ей столько страданий и ввергший ее в такой стыд своими беззаконными, наглыми домогательствами, чистосердечно раскаивается, полностью признает свою