Наставник во Христе - Мария Корелли

Сильви качнулась и вскрикнув слабо, как раненая птица, лишилась чувств.

Глава XXV

Смерть знаменитого актера Миродена потрясла мир на целых девять дней, вызвала всеобщие сожаления еще на три недели. Мироден успел всего лишь заработать репутацию ушлого лицедея; он не учредил стипендию, не отличился, написав порядочную драму; память о нем скоро канула в бурлящий океан прочих событий – вся без остатка, словно этот человек вовсе и не жил на свете. Поскольку суть Миродена составляла сплошная фальшь, вполне естественно, что он повторил судьбу всех лжецов. Если бы он хотя бы толком выучился актерскому искусству, если бы стремился достичь высот на сцене, если бы притворство не проникало в его частную жизнь, оставаясь в пределах подмостков, тогда, возможно, после смерти ему отвели бы местечко рядом с Франсуа-Жозефом Тальма [226] или Эдмундом Кином [227]; но Дух всего сущего, который выносит вердикт земным делам человеческим, содрогнулся в отвращении к тщеславию вкупе с невежеством, кои характеризовали Миродена. Лишь немногие представители актерской братии вспоминали его, да и то с неизбежной присказкой: мол, стал бы Мироден велик, не будь он так низок. Лишь две-три женщины усмехались при мысли о легионе его пассий и говорили: «Ce pauvre coquin, Miraudin!» [228] Только и всего. Что до бренных останков Ги Беузэра де Фонтенеля, в Рим прибыла за ними дама, суровая и бледная, в глухом черном одеянии. Ее отрешенное чело стягивала белая монашеская повязка [229]. Поместив на крышку гроба большой венок из фиалок, собранных в парке Памфили, перевитый лентой с надписью «От скорбящей Сильви Эрменсштайн», эта дама повезла свой печальный груз обратно в Париж. Там, под заунывное пение, сопровождаемый факельщиками, в окружении порванных боевых знамен – сих признаков угасания рыцарского рода, некогда великого, – маркиз Фонтенель, последний его отпрыск, был препровожден в фамильный склеп, где и упокоился рядом с праотцами. Аскетичная аббатиса, которая, пожалуй, одна только и чувствовала горе среди этих пышных церемоний, не догадывалась, что актер Мироден, наскоро похороненный в Риме, тоже имел право лежать в мраморном склепе. Знай она об этом, ее боль, пожалуй, была бы куда острее, ведь за долгие годы страданий и разочарований сердце аббатисы закоснело, заледенело в гордыне. Но тайна умерла вместе с владевшими ею, и жизнь пошла своим чередом; запись о кровном родстве Миродена и Фонтенеля сохранилась лишь в Вечном реестре. Многие из нас гонят саму мысль о том, что Вечный реестр существует, хотя души их цепенеют от страха, что однажды им будет предъявлена та или иная его страница.

Между тем события развивались очень быстро. Доброму кардиналу Бонпре казалось, что вокруг него плетется паутина, и с каждым днем все неуютнее было в Риме ему, чистому делами и помыслами. Он получил письмо от монсеньора Моретти – письмо чрезвычайно учтивое, даже вычурное в своей учтивости. Моретти сообщал, что чудо исцеления вынуждает его, как представителя Ватикана в Париже, прояснить все детали. Он, монсеньор Моретти, надеется, что не нарушает планы кардинала Бонпре, настоятельно советуя тому оставаться в Риме до тех пор, пока не вернется мосье Клод Кезу, секретарь архиепископа Руанского, отправленный в Руан по делу о чуде. Кардинал Бонпре, даром что простодушный, умел читать между строк; он догадался, что недовольство Рима обрушилось на него, как некогда на красноречивого вольнодумца падре Агустино, который совершил промах, испрашивая милости Небес для короля и королевы Италии за их благотворительную деятельность. Столь же легко понял кардинал, что истинная причина проблем – в его одобрении поступка аббата Верньо. Налицо была попытка, используя давний грех аббата, выставить мошенничеством Руанское чудо. Бонпре, слишком изнуренный физически, слишком угнетенный прожитыми годами, чтобы, думая о кознях Ватикана, мучиться вопросами «как?», «почему?» и «для чего?», доверился Господу. Проводя дни в благочестивых размышлениях и молитвах, он терпеливо ждал дальнейшего развития событий. Его почти не беспокоила собственная судьба при условии, что не будут втянуты и не пострадают близкие люди. Притом вынужденная задержка в Риме имела и свой плюс: Анжела утешила дядюшку, объявив, что работа над картиной у нее движется быстрее, чем она рассчитывала, и что примерно через неделю она уже сможет показать свое великое полотно родственникам и ближайшим друзьям.

– Но Флориан увидит картину первым, – добавила Анжела. – О чем ты, дядя, конечно, знаешь. Да, Флориан будет первым.

– Еще бы! – Ладонь Бонпре гладила волосы Анжелы, но его глаза смотрели на племянницу с тревогой. – Как же иначе? Полагаю, Анжела, Флориан всегда будет для тебя на первом месте – после Господа Бога, разумеется?

– Всегда! – выдохнула Анжела. – Всегда – после Господа Бога!

Феликс Бонпре вздохнул, сам не зная почему; впрочем, он вообще испытывал жалость к тем женщинам, которые любили мужчин с преувеличенным восторгом и самоотвержением. Подобное расточительство сокровищ искреннего сердца – притом зачастую на предмет недостойный – кардинал мысленно сравнивал с поднесением золотого кубка к свиному рылу. За Флорианом Варильо он не знал какой-то определенной вины. Флориан был просто мужчина, ничто не выделяло его среди многих и многих, вот разве только умение создавать изысканные картины, утонченностью схожие с мозаиками. К категории титанов, истинных творцов Флориан не принадлежал, но его живописная манера говорила о превосходном вкусе и усидчивости. До сих пор его ни в чем предосудительном не уличили, упрекнуть его можно было в некотором жеманстве да еще, пожалуй, в неискренности. Зато он обладал властью над противоположным полом, и Анжела слишком охотно принесла себя на алтарь его неотразимой улыбки, блестящих глаз, чарующего голоса и обворожительной любезности. Со странной непоследовательностью, столь характерной для одаренных женщин, Анжела, сама «душа» и даже «сверхдуша» [230], представить себе не могла, что кто-то из людей «души» лишен. Она искусственно возвеличивала внутреннюю суть любимого человека, не подозревая об этом.

Увы, любовь! Для женщин искони

Нет ничего прекрасней и опасней:

На эту карту ставят жизнь они,

Что страсти обманувшейся несчастней?

Как горестны ее пустые дни! [231]

Так развивались события в Риме, а между тем Клод Кезу, весьма довольный, что уполномочен с особым заданием отправиться к архиепископу Руанскому, вернулся в столицу Нормандии. Голова его кружилась от множества амбициозных планов: в частности, Кезу прикидывал, как бы закрепиться в положении доверенного лица папы, даром что доверие