Наставник во Христе - Мария Корелли

надобно мальчику приписать, которого кардинал подобрал у дверей Собора! – На этих словах Кезу вздрогнул. – Фабьен-то мой что мне сказал? Что силенок у него стало прибывать аккурат с той минуты, как этот самый кардинальский найденыш его обнял!

– Найденыш! – выдохнул Кезу. – Найденыш кардинала Бонпре!

Повисла пауза, исполненная неловкости. Жан Пату поднял полусонные глаза к беленому потолку, мадам Пату, стоя рядом с мужем, следила за мимикой Клода Кезу, за эмоциями, что отражались на его землистом лице. Мартина плюхнулась обратно на стул, тяжко дыша после своей пылкой речи.

– Найденыш! – снова пробормотал Кезу и вдруг расхохотался. – Что за бред! Какое отношение к чуду, сотворенному Церковью, может иметь маленький бродяжка? Мартина Дюсэ, да если бы вы сказали что-то подобное в Ватикане…

– А это не я говорю, – сердито возразила Мартина. – Я только передала вам слова моего Фабьена. Я не в ответе за ребячьи фантазии! Мой мальчик здоров и силен, личиком и душой он сущий ангел – этого мне довольно, чтобы всю жизнь Господа славить. А вот в Ватикане я нипочем «Laus Deo» [233] не произнесу – нет, вы меня в эту ловушку не заманите.

Взгляд Кезу стал надменным.

– Не иначе вы сошли с ума. О какой ловушке вы говорите? Никто вас никуда не заманивает. Чудесное исцеление вашего сына – событие чрезвычайное; вас не должно удивлять, что глава Церкви желает выяснить все подробности, дабы явились основания отнести это событие к категории чудес и, вероятнее всего, официально возвысить благочестивого кардинала…

– А вот в этом я сомневаюсь, – с расстановкой заговорил Жан Пату. – От нашего архиепископа я слыхал, будто святейший отец подозревает кардинала в мошенничестве, а вовсе не в избытке святости.

Кезу, даром что изжелта-бледный, сделался багровым.

– Об этом мне ничего не известно, – процедил он. – Я получил строгие предписания и буду искать содействия у архиепископа, дабы исполнить их в точности. А пока имею честь пожелать вам доброй ночи, мосье Пату, а также и вам, дамы.

И он ушел, не потрудившись скрыть свою ярость. Самому Клоду Кезу дела не было до чуда исцеления и всех связанных с ним обстоятельств, зато он весьма заботился о собственном продвижении. Он вообразил, что имеет шанс изрядно возвыситься среди ватиканских бюрократов, если сохранит хладнокровие и ясность мысли. Святейшему отцу угодны слежка за кардиналом Бонпре и ограничение его влияния под тем предлогом, что он одобрил аббата Верньо, сознавшегося перед своей паствой в давнем грехе? Прекрасно! Клод Кезу угадал намерение понтифика и справедливо рассудил, что даже малая его лепта в этом деле не останется без награды. Неосторожные слова мадам Дюсэ о найденыше, который живет теперь при кардинале, на его полном попечении, зародили в голове Клода Кезу новую идею – уж он даст ей развитие, когда вернется в Рим! Поистине странно, что благочестивый князь Церкви подобрал на улице и всюду таскает с собой безродного бродяжку. Есть в этом нечто подозрительное, и он, Кезу, непременно проведет расследование.

Выйдя из гостиницы «Пуатье», Кезу пересек площадь и остановился в раздумье – не свернуть ли за угол, на улицу, где находится архиепископский особняк? Ночь выдалась такая ясная, такая тихая, в воздухе было разлито нехарактерное для Руана благоухание, и Кезу внезапно решил перед сном прогуляться к реке.

Есть в Руане участок речного берега, где Сена несет свои воды меж лугами. Летом здесь, на травке, уединяются влюбленные, дабы предаться грезам, кои слишком часто оборачиваются пшиком. Здесь же уселся Кезу, настроенный выкурить сигару и помечтать о своем блестящем будущем. Всю неделю Сена грозила разливом [234]; она только-только вошла в свое обычное русло, трава еще не просохла и, словно зачесанная гребнем в сторону реки, была влажна и покрыта илом. Кезу выбрал себе местечко на обрыве. Он хорошо знал, что ниже берег очень топкий – упавшего ждет неминуемая гибель, причем топь станет ему сразу и могилой. Сам же он чрезвычайно высоко ценил свою жизнь (что вообще в обычае у людей, чья значимость для мира ничтожна). И вот Кезу забрался на безопасный выступ над илистой низменностью, где, как ему казалось, для него не было риска поскользнуться, вынул дорогую сигару и закурил. Призрачные голубоватые колечки дыма таяли, стремясь вверх, прямо к луне; следя за их неспешным полетом, Кезу скоро пришел в отличное расположение духа. По-своему этот человек был ловок и даже умен; янки характеризуют ему подобных емким словечком «проныра». Притом он имел счастливый талант забывать о своих ошибках и дурных поступках и сам себе отпускал грехи с той же легкостью, с какой это делают особы королевской крови. Хотя пороки Клода Кезу были в основном те же, что и у большинства мужчин, он, развратничая, проявлял особенную черствость и жестокость, не допускавшие даже намека на будущее раскаяние и, соответственно, спасение. В раннем детстве он забавлялся тем, что отрывал крылышки мухам и другим насекомым; когда чуть подрос, стал находить удовольствие в наблюдении за лягушками, в чью мягкую плоть вонзал булавки. Бедные создания мучились четыре-пять часов, а то и дольше, прежде чем издыхали, а юный Кезу, глядя на их страдания, размышлял об «истинной радости», коя доступна лишь тем, «чья совесть чиста» [235]. Теперь, будучи взрослым мужчиной, Кезу переключился на человеческие существа: он их язвил теми «булавками», которые ранят душу, интуитивно находя у каждой жертвы ее индивидуальные болевые точки.

«Подумаешь, персона – кардинал Бонпре! – рассуждал Кезу. – Что он такое против меня? Эх, только бы удалось, вместо этого старого дурака, этого “святого Феликса”, продвинуть в Ватикане моего патрона – архиепископа Руанского! Вот это был бы прочный фундамент для дальнейшей карьеры. А почему нет? В конце концов, чудо свершилось не где-нибудь, а в Руане – надо же и городу отдать должное. А Бонпре по глупости оправдывает еретика… он одряхлел… пожалуй, и умом ослаб. Что до мальчишки…»

Кезу вздрогнул, ибо между ним и лунным светом внезапно выросла причудливая тень, а визгливый смех резанул его по ушам.

– Enfin! Toi, mon Claude! – enfin! – Grace a Dieu! Enfin! [236]

Перед Кезу стояло существо, прозванное в Руане Дурочкой Маргерит. Длинные черные космы падали на едва прикрытую грудь несчастной, она тянула к архиепископскому секретарю свои костлявые руки, зрачки были расширены, и в них горело пламя буйного помешательства пополам с отчаянием.

Кезу стал мертвенно-бледен, кровь словно створожилась в его жилах. Возможно ли? Два года он предпринимал все усилия, чтобы не столкнуться на руанских улицах с той, кого