Наставник во Христе - Мария Корелли

Обри. – Надо стряхнуть наваждение и вдали от этой волшебницы, в Англии, вновь приняться за дело. Если даже я и не сумею уничтожить или пригасить свою любовь, она сослужит мне службу – под ее влиянием я стану лучше, храбрее».

Тем утром Обри должен был встретиться с княгиней д’Аграмонт в катакомбах Святого Каллиста – там находится гробница святой Цецилии, пышно украшаемая в день, ей посвященный. Обри знал, что с княгиней приедут Анжела Соврани и графиня Эрменсштайн. Он опаздывал и потому нанял фиакр, который по Аппиевой дороге довез его до катакомб. Месса уже началась; монах-траппист, рослый, угрюмый, неразговорчивый, встретил Обри у входа; с факелом в руке, храня молчание, повел его через мрачный ораторий, мимо многочисленных захоронений. Плящущее пламя бросало отсветы на стены с древними фресками, и их герои словно оживали, внушая созерцателю суеверный страх. Обри с траппистом добрались до надгробия, под которым некогда покоилась святая мученица Цецилия, хотя ныне ее останки хранятся в одноименной базилике, в римском квартале Трастевере. Здесь монах исчез – вероятно, поспешил на помощь новым визитерам. Обри остался один. Не без внутренней дрожи взирал он на сырые стены, где еще можно было разглядеть византийские росписи (сделанные в VII веке, они, увы, стремительно разрушались). Мерцание свечей, небольшая тесная группка паломников, изумительно убранный алтарь, монотонные, как жужжание, голоса священников… а надо всем этим – «Agnus Dei», исполняемый рвущимся ввысь, чистым, как родник, детским голоском! Поистине, сама святая Цецилия пришла бы в восторг от этих гармоничных звуков. Обри Ли непроизвольно склонил голову, растроганный текстом гимна и пылом его исполнения. Постепенно привыкнув к сумраку, адаптировавшись к трепету сотен крошечных огоньков, Обри нашел глазами княгиню д’Аграмонт. Она была совсем недалеко – как раз перед ним, и не одна, а с Анжелой Соврани и Сильви Эрменсштайн. Сильви стояла на коленях, ее лица Обри не видел. Анжела сидела на каменной скамье, устремив к алтарю глаза, в коих мысль и дремлющий великий дар рождали сияние. Обри стал тихонько продвигаться к дамам, княгиня д’Аграмонт его заметила и жестом указала на свободное место подле Сильви. Осторожно, страшась случайно задеть миниатюрную коленопреклоненную фигурку, Обри уселся, отметив про себя, сколь искренна Сильви в своей вере. Но вот затихли последние ноты гимна, и Сильви, очнувшись, поднялась с полу так медленно, как распрямляется в траве хрупкий цветок после резкого порыва ветра. Она приветливо поздоровалась с Обри, села рядом на скамью и уткнулась в молитвенник – почти сразу, но не прежде, чем Обри заметил, что ее глаза мокры от слез. Неужели она несчастна? Нет, не может этого быть! О чем печалиться такой женщине? Все при ней – красота, здоровье и легкий нрав, богатство и независимость; да она в жизни своей не сталкивалась с горем! Так думал Обри Ли; удивительно, сколь редко мужчине удается понять женскую печаль, даром что ее причиной он сам в большинстве случаев и бывает. В мужском представлении красивая и обаятельная женщина не должна иметь несчастный вид, что бы она там ни чувствовала. Ее задача – всегда улыбаться для мужского удовольствия, сиять, словно солнечный луч весенним утром. Обри Ли умел вникнуть в женское горе, но лишь когда речь шла о бедных труженицах, что не могут выбиться из нужды. В остальных случаях он разделял заблуждение представителей своего пола: считал, что женщина не ведает печали, если природа подарила ей красоту, а капиталы и положение дают в избытке поклонников, подруг и наряды. Заплаканные глаза Сильви вызвали его недоумение, но ненадолго. Ревность кольнула душу этого свободомыслящего и чуткого человека. «Наверное, Сильви скорбит по маркизу Фонтенелю», – подумал Обри. Месса продолжалась: восхитительная музыка гулкими волнами расходилась в закрытом пространстве подземного храма. Обри косился на Сильви, но ничего не мог прочесть по ее прелестному полудетскому лицу, не понимал даже, погружена она в священные тексты или думает о своем, возможно, суетном. Необъяснимые ошибки совершает порой наука физиогномика! «Интеллектуал», «недотрога», «гонимая добродетель» – под этими масками часто скрывается полное отсутствие ума, точно так же, как лицо породистое, с крупными чертами – казалось бы, принадлежащее человеку благородному – таит низость чудовищной глубины. И наоборот, лицо адмирала Нельсона, такое незначительное, даже не намекает на героизм его души, а многие хорошенькие, кокетливые женские личики, являя глазу всего только легкомысленную игривость, принадлежат натурам стойким, отважным, способным на возвышенную жертвенность. Поистине, нет ничего более обманчивого, чем лицо, ибо все мы, кто как умеет, прячем свои чувства – да, все, за исключением нескольких персон, чья откровенность весьма неудобна.

Месса завершилась, святую Цецилию оставили в покое до следующего года. Прихожане поднялись со скамей и темными коридорами двинулись к выходу на свет факелов, которые несли монахи-трапписты (они всегда в такие праздники служат проводниками в катакомбах). Вновь оказавшись под открытым небом, под ярким солнцем, чьи лучи разорвали пелену туч, грозивших дождем, Обри Ли с содроганием сердца убедился, что Сильви бледна и явно нездорова. Он рискнул выразить по этому поводу беспокойство, обратившись к княгине, но ему достался удивленно-презрительный взгляд сверкающих темных глаз. Обри опешил, а княгиня заговорила язвительным тоном:

– Странные создания эти мужчины. Даже вы, мистер Ли, при всем вашем уме и особом даре читать в людских душах, как будто недоумеваете, с чего бы нашей Сильви, бедной прелестной малютке, иметь нездоровый вид. Половина Рима уверена, что она была любовницей Фонтенеля, другая половина готова до посинения доказывать, что она является любовницей Джерарди. Определенно, она должна быть счастлива! Ей следует приплясывать от радости, ведь ее милые, чуткие «друзья» из высшего общества придумали ей столь восхитительную жизнь!

Сердце Обри отчаянно забилось.

– Княгиня, – начал он, и его тихий голос задрожал, выдавая самые сокровенные тайны души. – Я не знал об этом… если бы я только мог подумать, что о ней распространяют столь гнусную ложь…

– Молчите! – с печальной улыбкой прервала княгиня д’Аграмонт. – Вам, мистер Ли, не к лицу притворяться. Вы знаете – не можете не знать, – что ссора между маркизом Фонтенелем и этим злосчастным ничтожеством, Мироденом, вспыхнула потому, что Мироден помянул имя Сильви. Сплетники в щедрости своей бросили к ее порогу даже не один, а два трупа. А между тем бедная девочка невинна, вот как эти лилии, что оставлены увядать на могильной плите святой Цецилии во мраке подземелья. Правда в том, мистер Ли, что Сильви надеялась в Риме найти спасение от Фонтенеля, который ее домогался со всей самоуверенностью закоренелого распутника. До того дня, как пришла весть о его смерти, Сильви