Наставник во Христе - Мария Корелли

темно-голубые глаза еще более потемнели от нежности, переполнявшей душу, упоительные губы приникли к его губам. Словно роза их коснулась – шелковистая благоуханная роза. И надо ли винить Обри за то, что от подобного слияния уст он ненадолго потерял самообладание, обнял Сильви еще крепче и осыпал ее не только новыми поцелуями, но и самыми ласковыми эпитетами, которые, быть может, и нелепы, но лишь с точки зрения тех обделенных, на кого никогда не изливались подобные бесценные, восхитительные нелепости. Немного погодя оба взяли себя в руки: велика была вероятность того, что благонравной мадам Бозье внезапно полегчает и она явится проведать Сильви или лакей проявит неуместное усердие – войдет, чтобы проверить, не коптят ли лампы и не угасает ли камин. Влюбленные разомкнули объятие, неохотно, посмеиваясь над собой, приняли чинный вид: Сильви – в глубоком кресле у камина, Обри – в кресле более строгой конструкции, настолько близко к Сильви, насколько это позволительно гостю-мужчине, который, допустим, пересказывает заинтересованной хозяйке содержание некоего литературного произведения или научной статьи. Разговор, сначала представлявший собой взаимные похвалы, скоро стал серьезнее, охватил многие темы. К Обри вернулось красноречие, и он свободно излагал свои мысли и суждения, пока не заметил вдруг, что Сильви притихла и печально глядит на огонь. Обри прервал себя на полуслове. Уж не ступил ли он на запретную почву, тогда как отныне удовольствие возлюбленной для него – закон? Сильви тотчас обратила к нему взор ласковых глаз и влюбленную улыбку.

– Что же ты замолчал? – спросила она, ее английский был почти безупречен и лишь слегка оттенен акцентом. – Не нужно смущаться. Доверь мне свои самые сокровенные мысли, ведь иначе наша любовь не будет идеальной.

– Душа моя! – воскликнул Обри, перехватывая белую руку, которая была от него столь соблазнительно близко. – Наша любовь уже идеальна. И я позабочусь, чтобы ни облачка не возникло на этом сияющем небосклоне.

Сильви улыбнулась.

– Ах, Обри, ты говоришь как романтик. Я же хочу, чтобы наше чувство не ограничивалось романтикой. Пусть оно будет великой, животворной реальностью. Ты не сможешь долго любить ту, которая, по сути своей, тебе не помощница, не истинная подруга твоя. Нет, не спорь! – добавила Сильви, поскольку Обри, вновь завладев прелестной ручкой, упоенно целовал ее. – Вот мы с тобой смотрим друг на друга и блаженствуем, нам тепло и уютно у камина, но ведь жизнь этими радостями не ограничивается. А твоя жизнь, мой Обри, принадлежит миру…

– Она принадлежит тебе! – пылко возразил Обри. – Я тебе ее отдаю. Знаешь, как в песне поется?

Твоим рукам я вверил жизнь мою —

Она трепещет, словно мотылек.

Твоим рукам я вверил жизнь мою,

А сердце поместил у милых ног…

Сильви порывисто встала и, склонившись над сидящим Обри, поцеловала его в лоб.

– Конечно, знаю. Еще я знаю, что ты веришь в то, о чем говоришь. Я и вообразить не могу, чтобы ты взялся преувеличивать, приукрашивать, даже когда объясняешься в любви, хотя многие мужчины находят подобную маленькую ложь вполне допустимой в таких обстоятельствах. Кстати, у меня репутация бессердечной особы именно потому, что я давно раскусила мужскую неискренность. Ты ведь тоже считал меня бессердечной, не так ли?

Обри ответил не сразу.

– Да, – наконец признался он. – Так было, пока я не узнал тебя лучше. Мне говорили…

– Мне известно, что именно тебе говорили! – Сильви гордо выпрямилась и с достоинством уселась в свое кресло у огня. – Что маркиз Фонтенель погиб из-за меня. Увы, это так, но моей вины тут нет. Актер Мироден – форменное животное – публично осквернил мое имя, а маркиз защитил мою честь. Дуэль стала роковой, но никто не скорбел по маркизу сильнее, чем я. Мироден джентльменом никогда не был, а Фонтенель… Фонтенель мог бы быть, но избрал иной путь. Одно время он значил в моей жизни очень много.

– Ты его любила, – произнес Обри, пытаясь справиться с ревностью.

– Да, я любила его, пока не сделала открытие, что любви он недостоин.

Повисла пауза.

– Я тебе об этом рассказываю, – внятно, с расстановкой продолжала Сильви, – чтобы ты четко понимал, какова я есть. Не хочу ничего утаивать. Я прочла все твои книги, мне известны твои взгляды на жизнь, твое отвращение к притворству, твое неприятие лжи. Раз ты меня любишь, ты тоже должен знать мою натуру и иметь уверенность в том, что я с тобой честна. Я бы никогда не отдала свою жизнь человеку, который сомневается во мне хоть вот на столечко и не считает меня своей настоящей помощницей. Я тебя люблю – но я люблю и твое дело, твои цели. Я разделяю твои убеждения и желаю так же разделить и твои труды. Но я должна чувствовать, что ты никогда не низведешь меня до уровня малодушных и суетных женщин, не способных пожертвовать ни собой, ни даже своими мелкими интересами и удобствами. Я не стану на словах опровергать сплетни – я всей жизнью покажу и докажу, насколько они лживы. Но и ты мне верь, и ты меня не подозревай! Если ты действительно отдаешь мне свою жизнь, я отдам тебе свою, сделаю тебя счастливее, а взамен попрошу только твое доверие – доверие в придачу к любви!

Сильви имела вид поистине царственный: взгляд, поза, осанка – все было исполнено достоинства. Обри благоговейно склонил перед ней голову и снова запечатлел поцелуй на ее руке, а потом сказал без лишнего пафоса:

– Ты моя жена!

Тишина, что последовала за этими словами, была подобна Господнему благословению. Ибо крайне редко на земле совершается подобный брак – союз двух душ, которые, будто два язычка пламени, сливаются и уже Единым Целым пылают ярко, так, что их видно с Небес.

Глава XXVII

Высший свет скоро узнал о помолвке графини Эрменсштайн с «эксцентричным англичанином» Обри Ли – и, многоязыкий, взялся на все лады обсуждать это событие. Превалировало мнение (осененное извечной светской «доброжелательностью»), будто Обри Ли не такой уж бессребреник, не такой уж идеалист, ибо женится ради денег. Редкий голос раздавался в защиту Сильви: мол, она очаровательна и сама по себе – приз, за который стоит побороться; однако практичное большинство живо называло подобные доводы глупыми, возражая: «Хорошеньких женщин сколько угодно. Нет, тут дело в ее деньгах». Мнения эти, разумеется, доходили до Обри Ли, раня его сердце. На поздравления он отвечал скупыми официальными фразами, что позволило сплетникам сменить вектор пересудов. Теперь они рассуждали так: «Ну-ну!