Наставник во Христе - Мария Корелли

завершил свою работу и с почтительным поклоном удалился, а кардинал Бонпре, полностью готовый к аудиенции, проследовал в парадную гостиную, смежную с его покоями, где, к своему удивлению, застал Анжелу.

– Дорогой дядя, – заговорила она, преклоняя колени, – прости, что я пришла к тебе именно сейчас, хотя мне известно, что ты торопишься в Ватикан. Просто я должна сообщить тебе нечто, надеюсь, для тебя приятное, – моя картина завершена!

– Картина завершена! – повторил Бонпре, взял Анжелу за обе руки и добавил с чувством: – Я поздравляю тебя, дитя мое, от всего сердца. Я молюсь, чтобы за свой долгий, кропотливый труд ты получила достойную награду. Когда мы увидим твое полотно?

– Завтра! – отвечала Анжела, ее щечки пылали, глаза блестели. – Сегодня я буду занята целый день: надо выбрать для картины наиболее выигрышное положение, дабы она предстала в лучшем свете. Завтра утром придет Флориан – он увидит мою работу первым; затем я покажу ее отцу, тебе, дядя, а также Мануэлю. – Анжела улыбнулась, встретив взгляд ясных глаз дядиного подопечного. – Королева Маргарита обещала прибыть после полудня.

– Так-так! Сначала Флориан, а уж потом родной отец! – с горечью произнес князь Пьетро. – Ох, Анжела, Анжела! Подозреваю, что таков закон жизни: любовь возлюбленного – по сути, чужого человека – превышает для женщины любовь родных, даром что срок родственной любви исчисляется многими годами. Только знаешь что, дочь моя? Насколько мне известно, любовь возлюбленного часто оказывается мимолетным порывом; когда порыв проходит, вновь утверждает свою священную власть родственная любовь.

С этими словами князь поспешно вышел, не полагаясь на свою дальнейшую выдержку. Анжела проводила отца взглядом, в котором читалось замешательство. Кардинал взял ее за руку.

– Он ведь отец твой, деточка моя! Ты отвела ему всего лишь второе место в своей привязанности; естественно, для него это тяжело. Ничего, постепенно он тебя поймет.

Анжела вздохнула.

– Ничего не могу поделать, – заговорила она. – Флориан – это жизнь моя! Я ставлю себе высокие цели и испытываю радость лишь потому, что Флориан меня любит.

Одухотворенное лицо кардинала на миг исказила боль.

– Анжела, да ведь это уже идолопоклонство! – строго сказал Бонпре. – Боготворя человеческое существо, мы совершаем ошибку, ибо люди – всего лишь люди. Как и мы сами, те, кого мы любим до самозабвения, греховны по своей природе, и их грехи приносят нам, любящим, больше горя, нежели им самим.

– Но ведь мы способны уберечь возлюбленных от грехов, – возразила Анжела, и в ее взоре, обращенном к небу, вспыхнул чистый восторг. – В этом – великая миссия любви!

– Эту миссию, дитя мое, далеко не всегда можно выполнить, – скорбно заметил Бонпре и, помолчав, сообщил: – Аббат Верньо скончался.

– Скончался! – Анжела сильно побледнела. – А его сын…

– Его сын как раз и прислал телеграмму – вот она.

Анжела прочла краткий текст, вернула листок дядюшке и перекрестилась:

– Да упокоится он с миром. Он ушел из жизни как истинный христианин.

– Это верно. Только помни, дитя мое, что Истине и Любви уготованы терновые венки. Любовь, увы, еще никого не спасла! Она может предостерегать, молиться, опекать, надеяться, но, несмотря на всю ее нежность, грешник грешит – и что же остается Любви?

– Ей остается прощение, – выдохнула Анжела.

Глубоко растроганный, добрый Феликс погладил ее руку.

– Дитя мое! Да не допустит Господь, чтобы тебе пришлось проверить силу своего прощения! – с жаром произнес он. – Господь не прощает лишь один грех – вероломство; да не столкнешься ты с ним на жизненном пути.

– Флориан меня не предаст, – с улыбкой отвечала Анжела. – А до всех прочих мне дела нет!

Мануэль слушал молча, опустив задумчивый взор, но на последних словах вскинул голову и посмотрел Анжеле в лицо с печальной прямотой.

– Это неправильно, – заговорил он. – Тебе должно быть дело до других людей – до всех людей в целом мире. Ибо нам следует любить ближних более, чем самих себя, а если не умеем – так учиться этому. Тех же, кто не хочет учиться, Господь порой учит Сам, и весьма суровыми методами.

Анжела потупилась и после паузы произнесла:

– О ближних я тоже думаю; надеюсь, это докажет моя картина. Однако сострадание, которое я испытываю ко всем обездоленным, какое-то… неличное. Если как следует проанализировать мои чувства, то, боюсь, получится, что даже это благое чувство проистекает из любви к Флориану. Если бы Флориан не существовал в этом мире, я, пожалуй, и сам мир любила бы куда меньше.

Бонпре ничего не ответил, поскольку вошел лакей с докладом, что экипаж Его святейшества ждет у крыльца. Анжела склонилась перед дядей, поцеловала апостольский перстень и молвила:

– Завтра!

– Завтра! – эхом отозвался Мануэль, когда Анжела улыбнулась ему и Бонпре, произнесла «addio» и вышла из дядюшкиных покоев. Оставшись наедине со своим найденышем, кардинал несколько секунд пребывал в глубоком молчаливом раздумье; он стоял, машинально оправляя складки сутаны. Наконец он решился, однако неуверенность и смущение слышались в его голосе, когда он, шагнув к Мануэлю и положив ладонь ему на плечо, спросил:

– Мануэль, вполне ли ты понимаешь, к кому мы с тобой едем?

– Да, – сразу ответил мальчик. – Мы едем к главе Церкви. К человеку, который занимает должность, учрежденную людьми, когда Христа уже давно не было на земле. Должность эта основана именем апостола Петра и в память о нем, хотя Петр принародно отрекся от своего Учителя. Таково мое представление о том, кого я сегодня увижу.

Слушая эту речь, кардинал не раз и не два изменился в лице.

– Мальчик мой, не вздумай повторить это при папе!

Мануэль поднял свои ясные глаза. В них светилась твердость спокойного духа.

– Дорогой друг, верь мне, – сказал он. – Ведь они же сами послали за мной из этого их убежища, которое ты называешь Ватиканом. Значит, они хотят меня видеть, хотят задавать мне вопросы. Ну а если так, я без страха скажу все, что велит мне Бог.

Дрожь охватила Феликса Бонпре, он пытался подобрать мудрые слова, которые образумили бы Мануэля, но язык не повиновался ему. Кардинал ничего не видел перед собой, тело вдруг стало как ватное. Предупрежденный знакомыми симптомами, Бонпре собрал последние силы: нужно было перебороть опасную вялость и головокружение, пока они вновь не взяли над ним верх. Ему это удалось; не сказав больше ни слова Мануэлю, а только бросив на него красноречивый взгляд, Бонпре вышел из комнаты и начал медленный спуск по величественной мраморной лестнице, восхитительной даже по меркам Рима, искушенного в архитектурном искусстве. Мануэль легкими шагами шел рядом со своим покровителем. Оба сели в экипаж и были тотчас увезены.

И вот они