Наставник во Христе - Мария Корелли

Джерарди уже некоторое время стоял у книжного шкафа, листая манускрипт в пергаментном переплете.

– Кажется, – отвечал он. – Здесь вообще попахивает убийством.

Моретти бросил на него быстрый взгляд:

– Убийством? Вы полагаете, что…

– Что Клод Кезу был умерщвлен? Я в этом не сомневаюсь! С известия о его таинственном исчезновении прошло уже более недели, а новостей нет как нет. Что это, если не убийство? Но имейте в виду: я даже мимолетной мысли не допускаю, что к злодеянию каким-то образом причастен наш добрый Феликс.

И Джерарди, усмехнувшись, небрежно захлопнул старинную книгу.

Моретти нахмурил свои темные брови.

– Разумеется, кардинал Бонпре в этом не замешан, – раздумчиво заговорил Моретти. – Не такой он человек; он скорее взвалит на себя бремя сурового наказания, чем допустит, чтобы страдали другие. Это мне известно о кардинале Бонпре доподлинно; и, хотя для меня самого столь экстремальные взгляды неприемлемы и я не нахожу их дальновидными, я глубоко уважаю кардинала Бонпре за сию индивидуальную, редчайшую форму… эксцентричности!

– Или христианского благочестия, – добавил Джерарди, причем улыбка по-прежнему кривила его рот.

Моретти отодвинул бумаги, подпер голову ладонью и погрузился в созерцание аметистовых лучей, что лились из окна, похожего на огромную драгоценную брошь.

– Да, если вам угодно, можно употребить и это выражение, – сказал Моретти. – Ибо христианское благочестие в чистом виде есть не что иное, как эксцентричность. Христианские заповеди невозможно соблюдать – столь они примитивны в своей простоте. Основанная Богочеловеком, сия доктрина годится для божественных созданий – лишь они способны понять ее и следовать ей, ибо не отягощены принадлежностью к этому миру с его соблазнами. Жить в нашем мире, быть слепленным из праха его, получить от праотцев все слабости духа и тела, но не поддаваться им – безумие, и безумцами называют таких людей. Конечно, были святые и мученики; они и сейчас есть, только никто о них не знает. Тем не менее эти люди снедаемы пламенем, пожалуй, более жестоким, чем то, которое терзает плоть. Я причисляю к ним идеалистов, мыслителей, мечтателей, провозвестников прогресса. Но кто они, по мнению большинства? Безумцы, вот кто – все до единого. Иметь человеческую природу, но возвыситься над ней – главный из грехов. Оттого-то и вопила оскорбленная толпа: «Не Его, но Варраву!» [246] Мы и по сей день Христу предпочитаем Варраву. Тем и объясняется могущество Церкви!

Джерарди поставил старинную книгу обратно на полку и воззрился на Моретти не без почтительного восхищения. Соображения Моретти в области психологии давно уже интересовали монсеньора Джерарди. Он знал, что разум Моретти не дремлет, вечно занятый дерзкими планами, кои, будучи исполнены на благо Церкви, неминуемо произведут серьезные потрясения в паре-тройке могучих держав, а возможно, и ввергнут их в состояние войны. Моретти лично контактировал со всеми коронованными особами Европы; лучше, чем кто-либо из смертных, был он осведомлен о колебаниях, тайных кошмарах, внезапных приступах чувства вины, мучительных уколах совести и всепоглощающем страхе смерти, что тревожили душу той или иной влиятельной персоны, в глазах всего мира делающей хорошую мину при плохой игре. Каждая из этих персон в минуту слабости сама доверилась Моретти – и с тех пор трепетала перед ним, знающим ее тайну. Побаивался его и Джерарди – чуял, что Моретти известно более, нежели допустимо для его, Джерарди, спокойствия и комфорта.

– Поистине, мы все живем благодаря Варраве, – развивал свою мысль Моретти, ироничная улыбка играла на его губах. – А вовсе не благодаря Христу! Варрава, в облике беспринципного миллионера, грабит целый мир; мы получаем свою долю добычи – и прощаем его, отпускаем ему грех воровства. Мы распинаем того, кто осмеливается возвыситься над Догмой, служит только Богу и проповедует Истину; однако нашего грабителя, убийцу Истины, отпускаем на свободу! На этом, как я уже сказал, зиждется мощь Церкви.

Увлекшись, Моретти принялся мерить шагами комнату; он говорил теперь не столько с Джерарди, сколько сам с собой.

– Церковь потакает грабителю, потому что он – всегда трус и в одиночку ему не выстоять. Клеветник, уничтожающий доброе имя ближнего, вполне естественно, является лжецом, а потому страшится, что его ложь будет разоблачена. Страх – вот та тональность, в коей мы исполняем марш нашего невидимого глазу триумфа! Церковь опирается на невежественных, приземленных, похотливых, лживых, трусливых, зная, что они никогда не раскаются, ибо способны только бояться, страхом Церковь их и удерживает. Страхом, а не любовью! Христос заповедал нам любовь, но ненависть гораздо более популярна. Логично, что на ней стоит Церковь!

– Ваши доводы не новы, – усмехнулся Джерарди.

– Ненависть – великая, мощная сила! – продолжал Моретти. – На ней строятся государства и религии! Если бы люди любили друг друга, зачем бы им понадобилась Церковь? То ли дело Ненависть! Это она, коварная, неуловимая, рождает во власть имущем благодарность Богу за то, что превознес его над прочими людишками! В неправедно обиженном Ненависть проявляет себя громче, ярче, приобретает качества экстаза, внушая мысль о том, что обидчик отправится прямиком в ад. В отношениях отца и сына Ненависть уже пылает жарким пламенем; что говорить об отношениях наций! Ненависть – главная движущая сила в человеческих поступках. Из нее, да еще из Зависти, родятся соперничество и войны. Мы, служители Церкви, поощряем человеков ненавидеть, ненавидеть всех и вся! Ибо мы живем за счет их ненависти. Они стараются перещеголять друг друга, делая нам богатые подношения, дабы мы на весь свет славили их щедрость. Мы раздуваем пламя, мы стимулируем ярость! Миру нужна была религия – мир распял Христа, но Церковь, построенная во имя Христа, ежедневно мстит за Его умерщвление. Мы не спасаем – мы убиваем! Мы не очищаем от грязи – мы втаптываем в грязь! Мы унижаем, мы разрушаем при каждой возможности, и это правильно, иначе нельзя. Ибо человечество есть упрямая скотина, которую можно подчинить только посредством кнута. Во дни варварства и невежества Рим многократно ошибался, но теперь вместо одного или двух инструментов влияния мы располагаем целой тысячей; мы можем запугивать, мы можем принуждать! Власть Рима в руках будущих понтификов станет всепобеждающей.

Моретти застыл на месте, доведенный до экстаза собственными умозаключениями; он стоял, воздев руку, глаза его сверкали. Это длилось недолго, опомнившись, Моретти резко обернулся к Джерарди, с досадой передернул плечами и произнес язвительно:

– Можете повторить мою речь во время следующей дискуссии с Обри Ли. Видите: я избавляю вас от необходимости раздумывать над аргументами. Учтите, что влияние красноречивого мистера Ли на британцев – феномен кратковременный. Люди, которым он жаждет служить, слепы в своей