Наставник во Христе - Мария Корелли

– Если желаете.

В этот момент подошла княгиня д’Аграмонт.

– Отвезти вас домой, мистер Ли? – предложила она.

– Да, благодарю вас, – улыбнулся Обри.

Экипажи тронулись: впереди легкая четырехколесная коляска Сильви, следом ландо княгини д’Аграмонт. Они проделали уже половину пути, когда из-за поворота выскочил мальчишка в пестрых лохмотьях, которые едва покрывали его стройные загорелые руки и ноги. Колоритный оборвыш держал наготове большую корзину, полную фиалок; улучив момент, он швырнул всю благоуханную охапку прямо в экипаж Сильви и заверещал:

– Bellissima Signora! Bellissima! Bellissima! Un soldo! Un soldo! [244]

Со смехом Сильви бросила мальчику четыре или пять франков, но Обри, потерявший остатки благоразумия, когда над лиловым ворохом цветов засияло милое личико (ибо Сильви ловко поймала фиалки и прижала их к груди), подарил двадцатифранковую купюру юному плутишке, который сумел сообразовать «движение с диалогом, диалог с движением» [245]. Итальянцы на это мастера, вот и этот мальчик в одно удачное утро получил свой недельный заработок.

Вечер того дня принес теплую сырость. Луна как-то неуверенно глядела сквозь белый пар, что поднимался над землей; лучи серебряного небесного ока вязли в этой пышной завесе и претерпевали метаморфозу – становились опаловыми ведьмиными огоньками. Обри Ли шел к «Дому Ангелов», который мысленно называл дворцом Иффри в память о старинной бретонской балладе, слышанной им в исполнении Сильви Эрменсштайн. Стоило ему назвать свое имя, как лакей без промедления сопроводил его наверх, в просторный салон, превращенный Сильви в уютную гостиную, где каждая из многих прелестных, оригинальных и дорогих вещей была на своем месте, а вместе они свидетельствовали о тонком вкусе хозяйки. Обри застал ее одну, графиня расположилась у камина, в глубоком кресле. Ее платье оттенка «ракушечный розовый» в его наисветлейшем варианте имело длинный шлейф, подобный вороху смятых розовых лепестков; в роскошных волнах свернулась клубком любимая собачка Сильви. Огонь окутывал графиню теплым сиянием – мерцали ее золотистые волосы, светилась белая кожа обнаженных предплечий, а на изящных пальчиках посверкивала, будто росинки, пара бриллиантов. И сразу же острое осознание собственной слабости перед нею, скудости духа, узости ума, недостаточности знаний охватило Обри. Ибо картина, которую он застал в салоне, так и дышала безмятежностью и блаженным совершенством – поистине, сама Гретхен не представляла собой более дивного соблазна для гетевского Фауста, хотя через нее он и отправился в ад. Обри вдруг стал сомневаться в себе, поставил под вопрос собственную значимость. Живя среди бедняков, ведя существование, полное самоотречения, он привык жалеть женщин; он смотрел на них как на создания слабые, зачастую сломленные, нуждающиеся в помощи и поддержке; иные из них ведали любовь, хотя большинству выпало на долю презрительное безразличие. Но Сильви, графиня Эрменсштайн, принадлежала к другому классу. Обри знал или полагал, будто знает, что Сильви не нуждается абсолютно ни в чем. Она красива, богата, независима, поощрительная улыбка или кивок заставят пасть к ее ногам любого из воздыхателей. Кто такой, что такое он, Обри Ли? Почему вообразил, будто графиня ценит в нем хотя бы друга? Горечь этих мыслей удваивалась, ведь Обри сейчас нещадно корил себя за то, что хоть одну минуту, а все-таки внимал злобным слухам завистников, осуждавших ту, которая превосходила их душевной чистотой. Как он был глуп! Элементарная логика подсказывает: там, где есть совершенство, непременно появится ущербность; низкие души всегда стремятся опустить до своего уровня души возвышенные. От этих соображений (они так и мелькали в его мозгу) Обри стал нехарактерно неуклюж, но и Сильви, выпрямившись в кресле ему навстречу, приветствовала его довольно робко. Ее щечки заалели от внезапного смущения, и она стала в десять раз милее, чем когда-либо.

– Я рад, что застал вас одну… – начал Обри.

– Рады? Но я почти всегда одна, – улыбнулась Сильви. – Со мной, как правило, только Кэтрин; она сидела бы здесь и сегодня, но у бедняжки разыгралась невралгическая мигрень…

– Ах, как мне жаль, – слукавил Обри, мысленно благословляя временное недомогание мадам Бозье. – Наверное, это у нее хроническое?

– Да… – бросила Сильви и, чтобы прогнать тучу обоюдной неловкости, которая все более сгущалась, вместо того чтобы рассеиваться, вдруг зазвонила в колокольчик, покоробив Обри своей повелительной манерой.

– Зачем вы звоните? – спросил он не слишком учтиво.

– Чтобы нам подали кофе!

Их взгляды скрестились, но смотреть друг другу в глаза было невыносимо, и опыт закончился дружным смехом. Вошел арапчонок в алом кафтане, паж Сильви – смазливый мальчик лет двенадцати. В руках он держал позолоченный, тонкой чеканки поднос, на котором стояли кофейник и чашечки. Кофе был приготовлен по-восточному.

– Вы любите такой кофе? – осведомилась Сильви, передавая чашку своему гостю.

Обри же видел только маленькую, белую, точеную руку, что бережно держала наперсток из севрского фарфора, почему-то именуемый кофейной чашкой. Заглядевшись, он ответил невпопад.

– Такой? Да, разумеется. Все, что вам угодно.

Легкая улыбка тронула уголки розовых губ Сильви при этом ответе. Арапчонок поднял на госпожу свои темные глазищи с почти виноватым, щенячьим выражением, как бы спрашивая, не он ли оплошал с сервировкой, и недоумевая, что значит эта загадочная улыбка на лице, которое он, как и многие представители его пола, считал прекраснейшим на свете. Когда арапчонок вышел, на Сильви и Обри опустилась колдовская пелена безмолвствия. В обширном камине потрескивали поленья, изрыгая столбы искр, как бы говоря: «Мы-то не молчим, в отличие от этих странных людей!» Вдруг, по счастливой случайности, горящий уголек совершил кульбит и оказался прямо на ковре. Сильви вскочила, чтобы отправить беглеца на место; Обри вскочил, чтобы ей помочь… Дальнейшее развитие событий объяснили бы, пожалуй, только потусторонние сущности, ибо лишь им ведомы тайны взаимного притяжения смертных. Иными словами, пустячное затруднение в виде раскаленного уголька бросило друг к другу мужчину и женщину, что внутренне были раскалены ничуть не менее. Обри, едва сознавая, что делает, подхватил Сильви, наклонившуюся с целью поднять уголек, и сжал ее гибкий стан в объятиях: страсть, вздыбившись подобно морскому валу, смела и колебания, и барьеры.

– Сильви! Сильви! Дорогая моя, я люблю, люблю вас…

Ответа не последовало, ибо в нем не было нужды. Сильви уткнулась Обри в грудь; он скорее почувствовал, чем увидел, как взметнулись ее нежные белые руки с такими маленькими кистями, как замкнулось кольцо объятий, как стало несомненно, что отныне вера, любовь и преданность ее сердца будут принадлежать ему во всех печалях и горестях, равно как и во всех радостях и победах, которые принесет жизнь.

Когда же, с колотящимся сердцем, весь трепеща в неведомом прежде восторге, Обри прошептал словечко-другое, золотая головка робко поднялась, прекрасные