Наставник во Христе - Мария Корелли

Той ночью Мартину Дюсэ мучили кошмары. Ей снилось, будто она силой доставлена в Рим, будто папа отнял у нее Фабьена, а ее саму велел расстрелять на площади, при всем народе, за то, что она нерегулярно ходила к мессе. Жан Пату и его жена, улегшись на супружеское ложе, осиянное добродетелью, долго не спали, обсуждая неожиданный и нежеланный визит Клода Кезу, а также задание, которое он получил в Ватикане.

– Вот попомни мои слова, – назидательным тоном заговорила мадам Пату, – он своего добьется – если не честным путем, так интригами уж наверняка. Хвала Господу, что Церковь не сотворила чуда над нашими детьми, потому, Жан, что исцеленному, кажется, еще труднее живется, чем увечному!

– Э, нет, – возразил Пату. – Неверно судишь, малютка моя! Исцеление дарует Господь, как и другие блага, и беды никакой в нем, в исцелении то есть, не было бы, когда б не люди, которые извращают самую суть Господнего чуда. Сама подумай, обошлось ли хоть одно деяние Христа без оговоров да клеветы? Разве книжники в Иерусалиме не искали, «как бы погубить его» [237]? Это всем нам урок. Помни, малютка: за то, что Христос указал людям путь на Небеса, Он был распят!

Назавтра в Ватикан, на имя монсеньора Моретти, пришла телеграмма от архиепископа Руанского. Вот ее содержание:

«Клод Кезу вчера под вечер заходил в гостиницу “Пуатье”, а потом загадочным образом исчез. Поиски и расспросы не дали результатов. Подозреваю убийство».

Глава XXVI

Заканчивался ноябрь. В день святой Цецилии [238] солнце вставало из влажного тумана, из туч и сияния, дыма и пламени. Обри Ли проснулся с почти готовым решением покинуть Рим прежде, чем наступит декабрь. Обри узнал все, что было нужно. Нет, он не собирался погружаться в историю Вечного города, постигать мрачные тайны сгинувших империй, иначе пришлось бы ему прожить в Риме лет десять, не меньше, да и тогда он получил бы лишь поверхностные представления о многих версиях Рима, воздвигавшихся одна на фундаменте другой, покуда не вырос Рим нынешний. Обри имел иную цель – выяснить, является ли Святой престол той силой, которая возвышает и спасает людские души, или же он деградировал до измышления хитрых схем, благодаря которым выманивает у людей денежки. Обри поставил перед собой этот вопрос – и разрешил его. Ему открылось, что римское духовенство не брезгует обманом, притворством и лицемерием. Он лично видел, как сам папа служит в Сикстинской капелле торжественную мессу – Обри туда пустили, ибо он заручился поддержкой «в высшей инстанции» (о том, что без этого не обойтись, сообщит иностранцу любой путеводитель); в данном случае «высшую инстанцию» представлял монсеньор Джерарди. Нелепостью было уже само требование иметь особое разрешение – ведь месса вообще-то проводится во славу Господа представителем Христа на земле, но абсурд на этом не кончался. Пышность церемонии больно задела Обри: какое отношение это роскошно обставленное действо могло иметь ко Христу с Его доходчивыми проповедями? Стоя в храме, Обри все более мрачнел, так что в конце концов у него от напряжения заныли лобные мышцы, столь гадок ему был этот дряхлый, немощный, усохший старик с землистым морщинистым лицом и темными глазами [239] – «Наместник Бога» в понимании раболепствующей паствы. При мысли о нищете, страданиях, скорбях и растерянности «заблудших овец», которые и впрямь бредут по жизни на ощупь, из последних сил справляясь (а то и НЕ справляясь) с ежедневными проблемами, и не могут уверовать в Господа, поскольку им не дозволено ни постичь, ни на себе прочувствовать Его благодать, в душе Обри вздымался мощный вал протеста. Кажется, Обри мог бы ринуться к алтарю и крикнуть в адрес престарелого Импресарио сего Театра: «Убирайся прочь, да прихвати с собой реквизит! Нам нужны истинные заветы Христа, без этой гадкой бутафории! Продай расшитые шелка, продай пестрые флаги; возьми серебро, золото и банкноты, которые в истерическом экстазе сваливают к твоим ногам паломники, – иными словами, возьми все так называемые денарии святого Петра, коим счет уже идет на миллионы, хотя точная цифра известна тебе одному, – и убирайся из собора! Пройди по трактам и трущобам всех городов и всех земель, призови хромых, увечных, слепых, хворых – всех скорбных телом! Дай утешение тем, кто в нем нуждается, защити невинных, выручи правых, заставь молчать “Вос де ла Верита” [240], свою “карманную”, “ручную” газету, которая цинично оправдывает убийство!»

Тем не менее Обри оставался немым зрителем Действа, в коем так и не была явлена даже тень христианства – того, которое принес людям Иисус; когда же Действо закончилось, поспешил на свежий воздух. Обри был ошеломлен, раздавлен стыдом: как, думал он, такое возможно и почему не нашлось ни одного человека, преданного Божественному Учителю настолько, чтобы пошатнуть позорный порядок громким, искренним осуждением?

«В свое время для проповедей хватало и дюжины рыбаков, – сказал себе Обри. – А сейчас не сыщешь дюжины истинно верующих душ, которые выступили бы против фальсификации учения Христа».

Да, тем утром, в праздник святой Цецилии, Обри был печален и хмур. Планировать дальнейшую деятельность мешала ему досада на себя самого, а также ноющая боль в душе, чувство разочарования и тоска одиночества. Обри любил Сильви Эрменсштайн. Относительно этой страсти он уже не лукавил со своей душой, в то же время понимая, что союз с Сильви невозможен. Со дня знакомства они виделись почти ежедневно. Обри вполне отдавал себе отчет в том, что одержим изысканной прелестью графини, что ее неброская красота и неотразимое обаяние действуют на него как божественный хмель. Но (ибо «но», конечно же, имело место, ибо любовь никогда не обходится без какого-нибудь «но») Обри сомневался в способности Сильви к постоянству чувств. Поединок между маркизом Фонтенелем и актером Мироденом предоставлял пищу для сплетен во всех гостиных Рима, имя Сильви называли походя, так что о ней распространилась отнюдь не лестная слава. И хотя Обри Ли был в душе рыцарь, хотя его благородство не позволяло ему составить о женщине дурное мнение, не выслушав ее собственную версию событий, постоянные упоминания графини Сильви в связи с покойным маркизом несказанно смущали Обри. Ему хотелось расспросить Анжелу Соврани, но он сдерживался, справедливо полагая, что личная заинтересованность выдаст всю глубину его страсти. Притом Обри очень беспокоил тот факт, что Эрменсштайны с незапамятных времен истово исповедовали католицизм. Сильви, как представительница древнего рода, тоже наверняка ревностная католичка, с досадой прикидывал он.

«Нет, надо уезжать отсюда! – сказал себе