Наставник во Христе - Мария Корелли

он обрел по чистой случайности, благодаря взбалмошности Его святейшества. И вот Кезу, прибыв в Руан, тем же вечером поспешил в гостиницу «Пуатье», где застал врасплох супругов Пату. К тайному торжеству архиепископского секретаря, в гостях у Пату сидела Мартина Дюсэ. Дети уже спали. Появление Кезу не вызвало радости в этой маленькой компании; определенно, гостиница «Пуатье» знавала и куда более приятных визитеров. Все-таки Клоду Кезу был оказан учтивый прием. Когда же он выразил удовольствие видеть мадам Дюсэ, сия достойная матрона отвлеклась от вязания и смерила Кезу взглядом, в котором читались подозрительность и неприязнь.

– Не понимаю, какое тут может быть удовольствие для вас, сударь, – процедила мадам Дюсэ. – Я всего только бедная базарная торговка!

– Ну как же! Ведь вы избраны самим прославленным кардиналом. С вами – его покровительство и доверие… – завел Кезу.

– Покровительство… доверие!.. – передразнила Мартина. – Во имя Иисуса! О чем говорит этот господин? Я с кардиналом Бонпре отродясь не встречалась. Но он исцелил моего Фабьена, и уж за одно это я его святым почитаю и почитать буду всю жизнь, даром что тут всякие отдельные к бесам бы кардинала приравняли за его благое деяние. С того дня, как исцелился мой мальчик, нет мне покою, разрываюсь между Господом нашим Христом и Церковью. Только, как бы меня Церковь на свою сторону ни тянула, я со Христом останусь, ничего не устрашусь, чем попы меня пугают.

– Ах, Боже мой! – воскликнул Кезу, оборачиваясь за поддержкой к папаше Пату, который курил трубку с самым невозмутимым видом. – Мадам Дюсэ, кажется… как бы это выразиться… раздражена несообразно ситуации, хотя выздоровление сына должно было бы наполнить ее благодарностью и сделать преданной и верной рабой…

– Извините, сударь, – вмешалась мадам Пату. – Наша Мартина, не сомневайтесь, куда как благодарна и преданна, только уж очень ей много приходится выслушивать всяких неприятных вещей – дескать, сынок ее вовсе и не был увечным, а только притворялся, потому как она еще много лет назад в сговор вступила со священниками, чтобы, значит, теперь к нам в Руан паломники спешили да денежки везли. Потому, сударь, что, с той поры как о чуде стало в других городах известно, к нашему Собору народ так и тянется, ну просто целыми толпами валит. А тут еще слухи о таинственном ангеле – будто бы он обитает в одной из капелл. Это уж от нашего архиепископа пошло, он ведь, когда навещал монсеньора кардинала здесь у нас, в гостинице, узнал от его преосвященства, будто бы музыка в Соборе звучала, а ведь в тот день и орган был под замком, и органист в отлучке. Да еще и о мальчике всякое говорят – о том бродяжке, которого его преосвященство подобрал на улице в ту самую ночь…

– Довольно! Довольно! – прервал Кезу, теряя терпение. – Очень уж вы, сударыня, многословны – вон сколько наговорили, и все на одном дыхании. Я, право, не могу следовать за нитью вашего рассказа – и вы должны за это меня простить. Однако я уловил некие противоречия…

– Нет тут никаких противоречий, – вмешался папаша Пату. Он вынул трубку изо рта и стал с чрезвычайным вниманием изучать ее влажный мундштук. – Все яснее ясного. Мальчик был калекой, а стал здоров – значит, либо Господь это сотворил, либо дьявол. Кое-кому кажется, что дьявол, иные Господа славят. Но так ведь и раньше бывало всякий раз, когда Иисус вершил благие дела. Половина народу Богом Его называла, ну а другая половина – бесом. Иерусалим был вроде Руана, Руан похож на Иерусалим. Иерусалим – древний город, полный зла. Руан – город современный, но зла в нем еще больше. Вот и все! А что до музыки в Соборе, у нас всего только и есть, что архиепископское заверение, будто кардинал ее слыхал.

– ВСЕГО ТОЛЬКО архиепископское заверение! – зловещим тоном повторил Кезу.

– Да, «ВСЕГО ТОЛЬКО» оно, сударь; как вам угодно, так мои слова и понимайте, – отвечал Пату, возобновляя процесс безмятежного посасывания трубки.

Кезу что-то буркнул себе под нос, он был раздосадован, но в то же время дерзость этих троих его чуточку забавляла: подумать только, эти людишки смеют судить о честности самого архиепископа Руанского! Кезу не ведал, что подобные суждения о нравственности духовенства вообще характерны для простого народа.

– Если во всей этой истории и есть белые пятна, скоро они будут заполнены точными сведениями, – заговорил Кезу со снисходительной благожелательностью. – Во всяком случае, я на это уповаю. Я рад сообщить, что имею поручение к архиепископу от святейшего отца, а также указание от него же просить вас, мадам Дюсэ, вместе с вашим сыном ехать со мной в Рим.

Мартина Дюсэ подпрыгнула от неожиданности и уронила вязание.

– Чтобы я – и в Рим отправилась? Да никогда! Меня туда и бешеные кони не увезут, и Фабьена я тоже не пущу. Что я там стану делать, в Риме-то?

– Вы лично подтвердите Его святейшеству, что чудо исцеления действительно сотворено кардиналом, – отвечал Кезу, глядя на несказанно взволнованную Мартину так, словно перед ним было существо отнюдь не человеческой природы. – Перед папой вы расскажете всю историю вашего сына, которого приведете с собой. Для вас это не затруднение, а напротив – благо, ибо ваш рассказ будет удостоен высочайшего внимания святейшего отца, а сами вы получите бесценный дар – благословение из рук папы.

– Grand merci! [232] – фыркнула Мартина. – Я большую часть века своего обхожусь без папиного благословения, тем же манером и доживу свой срок. А знаете что? Говорят, у одного английского герцога единственный сын – калека; куда только герцог свое дитя не возил, к каким только святыням паломничество не совершал – места были все чудотворные, ежели священникам верить. А толку – ни на грош: бедный мальчик по-прежнему болен, по-прежнему беспомощен. Как вам это нравится? Что ж тогда мне хорошего будет от благословения папы?

– Женщина, твой язык господствует над твоим же здравомыслием! – загремел, разъяряясь, Кезу. – Ты позволяешь себе кощунственные речи, хулишь Церковь, будто неблагодарная язычница, хотя именно Церкви ты обязана исцелением своего сына! Ибо кто такой кардинал Бонпре, как не князь Церкви?

Мартина встала, подбоченилась и воззрилась на Кезу, всем своим видом выражая гадливость.

– Вот, значит, как? – выкрикнула она. – Мой язык, стало быть, умом моим управляет, да, сударь? Смотрите, чтобы ваше коварство вас самого в беду не ввергло! Разве я охаяла кардинала Бонпре? Разве усомнилась в его добродетели? А ведь, если уж начистоту говорить, если верить ребячьим фантазиям, так это самое чудо исцеления