Наставник во Христе - Мария Корелли

– Нет, я не могу… не могу! – повторяла Сильви. – Сейчас – уже не могу!

Мадам Бозье смотрела на нее в тревоге и недоумении.

– Что случилось, милая? Плохие новости?

Молча Сильви протянула ей письмо Фонтенеля.

– Боже! Да ведь этот человек – в Риме! – выдохнула пожилая дама. – И просит вас быть его женой! Дорогое дитя мое, разве не этого вы были вправе ожидать?

– Да, наверное; только я не могу выйти за него… Сейчас – не могу! О нет, нет, нет! – шептала Сильви, и ее мокрые от слез глаза были полны бесконечного страдания.

– Но разве… простите, милая, разве вы его не любите?

Сильви молчала; она стояла прямо, невидящий взгляд был устремлен куда-то вдаль, а во всех чертах сквозила такая растерянность и тоска, что верная гувернантка всерьез забеспокоилась.

– Девочка моя, не глядите так! Вы мне сердце пронзаете своим видом! Разве для страдания вы созданы?

– Дорогая Кэтрин, все люди созданы именно для страдания, – с расстановкой возразила Сильви. – Страдание делает нас лучше. Наверно, я пока страдала недостаточно, потому и не закалилась. О, как больно мне будет отказать Фонтенелю!

– Да зачем же отказывать, если вы его любите? – спросила потрясенная мадам Бозье.

Сильви села рядом с ней, обняла ее за шею своей нежной рукой.

– Ах, Кэтрин, в этом-то и дело. Я больше не люблю маркиза! При первой встрече он совершенно меня покорил – видите, я признаюсь в этом. Он казался таким милым, галантным, а главное, прямодушным. Заметьте, Кэтрин: я говорю «казался». Ибо это была одна видимость. Учтивостью и любезностью он маскировал распущенность, прямота как бы оправдывала кратковременность его увлечений. Все это открылось мне не в один день – нет, я медленно, постепенно постигала суть маркиза, и сколь жестоко было разочарование! Как я молилась за него, как плакала о нем; я думала, что, люби он меня по-настоящему, мог бы совладать со страстями, стать честнее, правдивее. Увы, его любовь была недостаточно сильна. Он хотел обладать моим телом, душа ему не требовалась. Я, наоборот, жаждала получить его душу, но не плоть! Видите, Кэтрин, с самого начала мы не понимали друг друга, имели принципиально разные цели. Когда я уразумела наконец, какую грязь и грубость подразумевает либертинизм, каким жалким и низким животным становится мужчина, посвятивший всю жизнь потаканию своим капризам и страстишкам, я поостыла к Фонтенелю. Я ведь уже догадывалась, что мне его не вытащить из трясины, ибо он по собственному выбору провел в ней слишком много времени. Как бы я ни старалась, Фонтенель не стал бы честен хотя бы с самим собой, поскольку притворство и ложь ему приятнее. Его гадкие поступки я, даже при всем моем восхищении самим Фонтенелем, просто не в силах была оправдать или залакировать. Словом, я пришла к выводу, что кодекс чести для Фонтенеля – звук пустой и в частной жизни маркиз разве только самую малость лучше Миродена, а Мироден, как вам известно, совсем негодный человек.

– Кстати, он тоже в Риме, – сказала мадам Бозье. – Не далее как вчера я видела афиши с его именем. Они всюду – на улицах и возле одного из самых знаменитых здешних театров. Мироден привез с собой всю парижскую труппу. Репертуар тоже парижский, а через несколько дней они все едут в Неаполь.

– Как странно, что и Мироден здесь, – молвила Сильви. – Ах, как это странно! Кэтрин, да ведь этот актер имеет поразительное сходство с маркизом Фонтенелем! Было время, когда я посещала спектакли и терзала себя, ища и находя все новые черты и жесты, общие для Миродена и маркиза. Мироден казался мне маркизовой грубой копией; в нем я видела Фонтенеля, каким он станет через несколько лет, если продолжит распутничать. О, этот Мироден! Человек, чья любовь – даже если она прописана в пьесе – всегда порочна; человек, который, будучи не только актером, но и импресарио, пользуется своей властью над юными простушками, что рвутся в актрисы и чьи тщеславные хорошенькие головки туманятся от комплимента, сделанного походя. Получается, маркиз Фонтенель – тот же Мироден, только высокородный. О, сколько бесполезных слез мною пролито! Сколь тщетны были мои страдания и волнения, и вот теперь…

– Теперь он просит вас стать его женой, – ласково докончила мадам Бозье. – Вам кажется, что толку из этого не выйдет? Неужели вы не смогли бы облагородить маркиза?

– Ни мне, ни любой другой женщине это не под силу! – возразила Сильви. – Я вообще не верю, будто человека можно облагородить или возродить. Если человек дойдет до такой необходимости своим умом, то пусть сам себя возрождает. В конце концов, мы ведь сами строим свою жизнь.

– Ах вы, малютка-философ! – умилилась мадам Бозье, от избытка чувств чмокнув белую ручку, которая обнимала ее за плечи. – Вы нынче какая-то подавленная, душа моя. Не надо принимать все так близко к сердцу. Если вы уже не любите маркиза так, как некогда любили…

– Как некогда любила… О да, я любила его, – произнесла Сильви. – Я думала, что человек такой наружности и обхождения непременно имеет возвышенные мысли, правдивое и благородное сердце – иначе и быть не может. Но… – Сильви вздохнула и замолчала.

– Что ж, если вы теперь поняли, что он – не ваш герой и вообще не герой, вам всего-то и нужно, что сказать ему об этом, – бодро предложила практичная Бозье. – Или, если вы не хотите слишком больно ранить его абсолютной прямотой, преподнесите ваш отказ мило и любезно, как вы умеете.

Послышался второй вздох Сильви.

– Мне так жаль, – начала она. – Если бы я могла это предвидеть, я бы, возможно…

– А вы разве не предвидели? – колко уточнила мадам Бозье. – Разве вам не известно, что мужчины всегда жаждут недосягаемого, разве вы не сообразили, что одним только своим отъездом из Парижа подогрели маркизов пыл и вынудили его пуститься вслед за вами?

Сильви Эрменсштайн, будучи правдива по натуре, даже не пыталась отрицать предположения Бозье.

– Да, признаюсь, такие мысли у меня были. Я решила, что полным разрывом заставлю маркиза уважать меня. Но я тогда не знала… – Сильви осеклась, ее щеки вспыхнули.

– Чего вы не знали, милая? – мягко спросила мадам Бозье.

Сильви с минуту помедлила, затем заговорила звонко, четко:

– Я понятия не имела, что встречу другого человека, который будет для меня вдесятеро интереснее как личность, вдесятеро дороже, чем маркиз. Да, Кэтрин, я в этом сознаюсь. Правда не может быть постыдной. И, не