Наставник во Христе - Мария Корелли

– Так-то ты обо мне заботишься? – вновь завопила Жанна Ришо. – Боже мой! Да что ж это за создание такое – мужчина? Я одна остаюсь в чужом краю, а ему, видите ли, взбрело жизнь свою под удар подставить. А причина, причина какая? Из-за чего повздорили? Я и не знаю даже! Это у тебя называется любовью? Во имя Иисуса! Что такое твоя любовь?

– Молодец, что спросила, Жанна! – Мироден расхохотался. – Что такое моя любовь? Минутная прихоть, крошка, вот что она такое! Мы, актеры, слишком наловчились изображать любовь, мы ее уже не чувствуем! Прочь с дороги, куколка! Тебе недурно будет на этом свете, покуда в твоей красоте сохраняется чертовщинка. Вот пропадет она – и все, добро пожаловать в богадельню.

Мироден попытался оттолкнуть Жанну Ришо, но она повисла у него на локте.

– Виктор! Виктор! Неужели ты не взглянешь на меня? Неужели не поцелуешь меня?

Мироден уставился на нее в изумлении.

– Поцеловать тебя? – повторил он. – Проклятье! Нашла время для поцелуев! Эх, Жанна, да ты ведь не в себе – это на тебя луна так действует. Завтра, когда солнце взойдет, получишь свой поцелуй – не от меня, так от кого-нибудь другого.

– А кто эта женщина, из-за которой у тебя дуэль? – вдруг, словно вспомнив самое главное, спросила Жанна требовательным тоном. Плечи ее гордо расправились, щеки вспыхнули, глаза засверкали. Во взгляде Миродена мелькнуло одобрение профессионала.

– Ты бы хоть изредка на сцене так себя вела, – заметил он. – Бурные овации срывала бы. Что за женщина стала причиной дуэли, желаешь ты знать? О, я буду драться не из-за какой-то конкретной женщины. Причина – весь женский пол, женские чары, женский магнетизм, женская дурманящая прелесть. О, женщины! Одна – единственная, если таковую послала судьба, – способна спасти мужчину, да только он же ее и погубит в конце концов! А теперь, Жанна, уйди, уйди по-хорошему. Время поджимает, господину маркизу сильно недосуг. У него небось завтра визиты да пышные приемы.

Жанне достался сверкающий взор восхитительных карих глаз, имевших неотразимую власть, коей сложно было противиться, – и Жанна отступила, вся дрожа, истерически рыдая, за спину Миродена, между тем как Фонтенель шагнул вперед.

– Вы готовы? – спросил он учтиво.

– Готов.

– С двенадцати шагов вас устроит?

– Вполне.

Фонтенель каблуком провел черту на земле и отмерил от нее двенадцать шагов, после чего отошел в сторону, предоставляя Миродену лично убедиться, что он не смошенничал. Лицедей исполнил эту формальность, сохраняя самообладание, его лицо и осанка говорили даже об известной степени достоинства и благородства. Фонтенель счел бы его храбрецом, если бы не был убежден, что Мироден и сейчас играет роль, навязанную ему силой. Однако решительно все раздражало Фонтенеля в этом человеке: каждый поворот головы, каждый взгляд, каждый жест казались маркизу штрихами к его собственному портрету. Впрочем, строить догадки времени уже не осталось. Близился решительный миг. Жанна Ришо, по-прежнему рыдая, молила о помощи возницу, но тот, безучастный к ней, отбежал подальше от дуэлянтов, опустился на колени и начал молиться Пресвятой Деве и всем своим святым покровителям, дабы обеспечили ему благополучное возвращение в Рим. Ничто другое возницу не заботило.

– Знак-то нам подать и некому, – произнес Мироден беззаботным тоном. – Однако смотрите: луну закрыло облако. Его уход и будет сигналом, вы согласны?

Маркиз кивнул.

С минуту сохранялась преграда для лунных лучей. Ветер вздыхал в сухой высокой траве. Мелькнула, спеша к катакомбам Святого Александра, летучая мышь – ее прерывистый полет можно было проследить по тени на земле. Дуэлянты, столь удивительно схожие обликом, стояли, подняв пистолеты, каждый у своей черты. Свидетели поединка – возница и блудница – себя не помнили от страха за собственную безопасность. Вот снова выглянула луна, пролив ослепительный серебряный свет на холмы и низменность с останками древних колонн, и в то же мгновение прогрохотали два выстрела, две пули с визгом вспороли воздух. Два столбика дыма устремились к луне и почти сразу растаяли. По телу Миродена прошла судорога, актер сделал пару шагов назад и стал тяжко оседать на землю. Фонтенель пошатнулся, но сумел удержаться на ногах, он лишь инстинктивно прижал ладонь к груди. Жанна Ришо бросилась к своему поверженному любовнику.

– Виктор! Виктор!

Мироден с усилием приподнялся. Из раны на груди текла густая кровь – было прострелено легкое. Несмотря на удушье, Мироден предпринимал огромные усилия, чтобы заговорить – и преуспел.

– Прочь! – выдохнул он, обращаясь к Жанне. – Не касайся меня. Не подходи ко мне. Он! Пусть он подойдет! – Мироден указал на Фонтенеля, который хотя и стоял ровно, однако чуть покачивался, а взгляд имел затуманенный, отрешенный. Впрочем, когда его поманила обезумевшая от страха субретка, он на нетвердых ногах двинулся к своему смертельно раненному врагу и, приблизившись, рухнул на колени – не от избытка эмоций, а от слабости. Глаза Миродена уже подернулись мутью.

– Как же я ненавидел вас, мосье маркиз! – заговорил умирающий, еле ворочая языком. – Как я вас ненавидел, будто Каин – Авеля! Мы ведь с вами братья, такие же, как они. Мы рождены от одного отца… Что? Для вас это новость? – съязвил Мироден, поскольку Фонтенель невольно вскрикнул. – Вот именно! При всей вашей гордости, благородном происхождении и несказанной спеси ваш отец является и моим отцом! Покойный маркиз – как и мы с вами – не мог удовлетвориться одной женщиной – своей супругой; его моральные принципы были не выше, чем наши. Только ваша матушка – достойная дама, а моя – потаскуха, вот как это ничтожное существо! – Мироден скосил глаза на стенающую Жанну. – Вы законный сын маркиза, а я – незаконнорожденный гений… да, я – гений…

Он умолк, чуть передохнул и продолжал свистящим шепотом:

– Слышите ли вы меня?

– Слышу, – выдавил Фонтенель – ему тоже было трудно говорить. – Я был вам ненавистен, верно? Оставьте ненависть. Она больше не для меня – равно как и любовь. Я умираю.

Обеими руками Фонтенель вцепился в сухие стебли травы, его лицо страшно побледнело. Это была агония. Мироден чуть повернулся, опершись на локоть.

– Что? Вы тоже? О небо! Значит, конец всему роду! Напрасно я не выстрелил в воздух… о, грехи отцов!.. Как же там дальше? – Омерзительная ухмылка искривила губы Миродена. – Грехи отцов падут на головы детей! Нечего сказать, милостив Бог, который завел такой порядок. Добродетельные отцы! Когда к ним на тот свет явятся все их отпрыски, что, интересно, они друг другу скажут?.. – Мироден задергался в жутких