Наставник во Христе - Мария Корелли

– Меня впутывать не надо! – перебил князь Пьетро. – Я совершенно ни при чем. У Анжелы руки развязаны, а мы, ее близкие, даже одним глазком не можем взглянуть на ее полотно.

– Как, неужели картину не видели даже вы, синьор Варильо? – дружелюбно осведомился Джерарди.

– Я? – со смехом воскликнул Флориан. – Нет, разумеется! Я не имею ни малейшего представления ни о сюжете, ни о подходе, избранных моей невестой.

– Стало быть, это тайна? – молвил Джерарди, сохраняя в интонациях добродушие и учтивость. – Позвольте, донна Соврани, выразить надежду, что, когда завеса интриги будет поднята, ваше чело увенчают лавры!

Анжела в знак благодарности молча склонила головку. Величавый ватиканский соглядатай пробыл в мастерской еще несколько минут, а затем удалился. Кардинал тоже встал со своего кресла на нетвердые ноги и собрался уходить.

– Милый дядя, разве ты не побудешь с нами нынче вечером? Или ты слишком устал? – молвила Анжела, приблизившись к нему.

Бонпре взял нежное личико племянницы в свои морщинистые ладони. Его взгляд был долог и пристален.

– Дитя мое! – заговорил он. – Родная моя, дорогая, храбрая девочка – ибо для меня ты навсегда останешься девочкой, – скажи, ты уверена, что твоей кистью движет Дух Истины?

– Да, дядя, – прошептала Анжела. – Совершенно уверена. Я знаю: согласно учению Господа нашего Христа, это именно Дух Истины.

Бонпре медленно разжал ладони, еще медленнее осенил крестным знамением светлый лоб Анжелы.

– Бог да благословит тебя. И да поможет тебе! Ты пишешь свою картину с помощью Духа Истины и Утешителя – так не забывай, что это тот же самый Дух, Которого, как говорит Господь, «мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его» [216]. Тебе очень тяжело придется, ибо ты решила явить сей Дух миру упрямому и маловерному.

С этими словами кардинал оперся на руку Анжелы, и оба двинулись к дверям. Густо-алая ткань кардинальской парадной сутаны, сочно поблескивая, ложилась величавыми складками и ярко контрастировала с платьем Анжелы черного цвета и самого простого покроя. Платье казалось бы совсем безыскусным и мрачным, если бы не бледная роза сорта «Нифетос» – его единственное украшение. Ведя кардинала в его покои, Анжела оглянулась на Флориана и подарила ему прощальную улыбку. Флориан в свою очередь послал ей воздушный поцелуй, после чего обратился к князю Пьетро. Тот, с бережливостью человека, для которого имеет значение любая трата, как раз гасил напольные лампы, что рассеивали сумрак предвечерья.

– А кардинал-то сдает, – бросил Варильо. – Совсем одряхлел, бедняга.

– Случается, молодые гибнут раньше стариков! – отбрил его князь Пьетро. – Феликс еще достаточно силен. Вы поужинаете сегодня с нами?

– Если вы позволите… – завел Варильо с льстивой учтивостью.

– Мое позволение ничего не значит, – процедил Соврани и воззрился на будущего зятя сквозь прищур. – Мне приятно то, что доставляет радость Анжеле. Она – единственное, что осталось у меня в этом чудовищно мрачном мире. До свидания. Мы ужинаем в восемь часов.

Флориан склонил голову и удалился, а князь на несколько минут застыл в нерешительности перед белым занавесом, за которым скрывалась таинственная картина его дочери. Худощавый, с безупречной осанкой, с печатью скорби на челе, слабо освещенный огнем камина и единственной оставшейся лампой, князь Пьетро мог сойти за бронзовую статую. Вот наваждение прошло; князь очнулся, погасил последнюю лампу, окинул помещение хозяйским взором и закрыл наконец за собой массивную дубовую дверь.

Через пять минут после его ухода послышался тихий звук легчайших шагов, и в просторную, гулкую мастерскую вступил юный Мануэль. При свете свечи, которую он держал в руке, его силуэт утратил четкость: размытые контуры сами излучали сияние, когда, почти скользя по натертому до блеска полу, Мануэль снизу вверх глядел в лики мраморных богов и героев, чьими головами были украшены золоченые дубовые консоли, выступавшие между стенами, завешенными гобеленами. Вот мальчик добрался до таинственной картины, постоял немного и тем же невесомым шагом, в том же светлом ореоле, направился дальше, к противоположной стене. Тонкая рука отодвинула бархатный занавес; явилась дверь, открывающаяся в коридор, который вел в покои кардинала. За этой-то дверью, никем не замеченный, Мануэль и исчез.

Глава XXIII

Между тем маркиз Фонтенель находился в Риме уже почти две недели, ведя жизнь для себя непривычную и огромные усилия прилагая к тому, чтобы не быть рассекреченным многочисленными знакомыми, которые прибывали из Парижа один за другим, дабы остаться в Италии до весны. Основным занятием маркиза была, разумеется, слежка за графиней Сильви, и его неустанные труды вознаграждались – он видел свое божество регулярно, хотя и всего лишь мельком. Порой Сильви проезжала мимо маркиза в прогулочном экипаже, закутанная в меха – из-за пазухи выглядывает приплюснутая мордашка любимой собачки, на коленях лежит букетик фиалок, и сладостный аромат шлейфом тянется за экипажем, надолго повисает в холодном воздухе. Однажды маркиз едва не столкнулся с графиней лицом к лицу – она прогуливалась в садах виллы Боргезе, глядя не себе под ноги, а в книгу. Со всеми предосторожностями Фонтенель наводил о графине справки. Он узнал, что Сильви живет тихо, принимает «сильных мира сего» – кардиналов и представителей высшего ватиканского духовенства; в частности, постоянный гость у нее – монсеньор Джерарди. Впрочем, настоящий воздыхатель на горизонте как будто не мелькал. Некоторое время маркиз утешался этой мыслью. Но вот в один прекрасный день, ближе к вечеру (солнце, скрывшись за куполом Собора Святого Петра, как раз создало сему сооружению алый ореол), экипаж графини Сильви, спешивший к садам Пинчо, внезапно остановился, и сама графиня вынырнула из его глубины, чтобы пожать руку какому-то стройному блондину. Состоялась короткая беседа с этим субъектом, явно бывшим у Сильви в большом фаворе; маркиз видел все собственными глазами. Правда, Сильви ехала не одна, а со знаменитой художницей Соврани, но данное обстоятельство не погасило огня ревности, что вспыхнул в душе Фонтенеля. Обе дамы показались маркизу в равной степени очарованными неизвестным блондином – их лица сияли оживленно, по-особенному. Когда экипаж покатил своей дорогой, маркиз юркнул в боковую аллею, откуда удобно было наблюдать за предполагаемым соперником. Тот шагал упругой походкой – красивый, окрыленный, подозрительно уверенный в себе. Очень кстати появился старик с граблями, и Фонтенель не замедлил спросить его:

– Не знаешь ли, любезный, кто этот человек?

Садовник поднял взгляд и улыбнулся:

– Как не знать! Это англичанин; уж такой щедрый, такой добрый синьор! Имя его Обри Ли.

Обри Ли! Стало быть, знаменитость, английский писатель. Не