Наставник во Христе - Мария Корелли

лет знавший только тяжкие труды и приученный не ждать наград, внезапно воспрянул. Он даже выпрямился бы в полный рост – таковы были энергия уверенности в себе и магнетизм новой цели, – но вперед выступила трогательная робость, присущая благородным мужчинам, и Обри смутился перед женщиной, чья любовь к нему облекла бы ее святостью. Чутье шептало, что теперь, когда он узнал Сильви, его жизнь станет по-настоящему наполненной; уверенный в этом твердо, Обри стоял перед Сильви кроткий, аки агнец. Она позволила ему проводить себя, и Обри, выдохнув несколько слов в невыразимом благоговении, усадил ее в уголке достаточно уединенном, чтобы можно было беседовать тет-а-тет, но в то же время находиться сравнительно близко от кардинала Бонпре. Анжела тихо радовалась; она тоже имела чуткое сердце, она заметила, как вспыхнули щечки Сильви под восторженным взглядом Обри. Наблюдая за новой парой, она думала: «Ах, только бы сладилось! Только бы Сильви могла забыть этого Фонтенеля…»

Но прежде чем оформилась эта мысль, к Анжеле приблизился ее собственный кумир – Флориан Варильо, который, перехватив ее руку, повлек Анжелу подальше от «трона».

– Бесценнейшая, почему бы вам не представить мистера Ли княгине д’Аграмонт? Княгиня разделяет его смелые взгляды, а Сильви они чужды!

Далее синьор Варильо обнял тонкий стан своей невесты и прошептал ей на ушко нечто, отчего зарделось бледное личико и вспыхнули голубые глаза, а сердце стало колотиться так отчаянно, что Анжела с минуту не могла вымолвить ни слова. И однако, по мнению этого человека, чье объятие буквально воспламенило все ее существо, Анжела была «ледышкой»!

– Не называйте ее просто по имени, – наконец произнесла она. – Графиня не любит фамильярности и не потерпит ее даже от вас.

– Неужели? Она сама вам сказала? – усмехнулся Флориан. – Ах вы, милая доверчивая девочка! Уверяю вас, Анжела, душа моя, что Сильви Эрменсштайн далеко не так щепетильна. Впрочем, ни слова более – ведь она ваша подруга! Удивляюсь только, как вы не замечаете, что она уже пытается одурачить мистера Обри Ли.

Анжела подняла взгляд. И впрямь Обри приблизил свое овеянное ученостью чело к головке Сильви, к золотому облаку ее тонких волос.

– Едва ли Сильви имеет желание одурачить кого бы то ни было, – отвечала Анжела с наивной улыбкой. – Она для этого недостаточно лукава. Мне кажется, Флориан, что вы не понимаете ее душу. Сильви – фантазерка, но жестокости в ней нет.

Однако в памяти Флориана еще живо и болезненно было впечатление от недавнего отказа, полученного им от прелестной графини. Его мужское отмщение заключалось в выразительном пожатии плечами и вскидывании бровей; он не сказал ни слова, зато, бережно отколов розу, которая украшала платье Анжелы, коснулся губами лепестков и отправил цветок себе в петлицу. Это был один из его «салонных фокусов», как выражалась княгиня д’Аграмонт, неизменно высмеивая подобные знаки внимания. У ее покойного мужа их имелся целый арсенал, и княгиня знала им цену. Анжела, напротив, таяла от любого проявления нежности, от каждого ласкового слова; малейший намек Варильо на нежные чувства давал ей повод ликовать в течение многих дней. Бесхитростная Анжела была не способна подозревать в неверности того, кто принес ей любовную клятву. Наблюдая, как она – тоненькая, грациозная, с глазами чище родников – отошла от Флориана Варильо и скользит от одной группке гостей к другой, проницательная княгиня д’Аграмонт пыталась представить, как поведет себя эта неопытная женщина, если ее постигнет крах иллюзий. Будет ли она сломлена ударом – или воспрянет после него как никогда прежде гордая и сильная?

«Увы, даже в этой мастерской немало таких, которые рады были бы видеть Анжелу поверженной! – думала княгиня, тайком вздыхая. – Сколь многие мужчины – к их стыду – с наслаждением пнули бы ее распростертое на земле несчастное тело! Ибо ничто так не злит и не раздражает отдельных особей мужского пола, как женщина, своим умом и старанием добившаяся высокого положения в мире. Они, если только дерзнут, уж наверное, попытаются лишить ее и венца, и трона, они ее втопчут в грязь! Конечно, не все мужчины таковы. Но взять Флориана Варильо: если бы он только мог внушить всему свету, будто половина картин Анжелы написана им самим, он был бы куда как доволен. Пожалуй, он убедил в этом пару-тройку иностранцев, но мы тут, в Риме, знаем правду. Бедняжка Анжела!»

С очередным вздохом княгиня д’Аграмонт переключила внимание с судьбы Анжелы на монсеньора Джерарди, который как раз занял место рядом с кардиналом, являя собой воплощение величавой любезности. Одного взгляда на Обри Ли, увлеченного беседой с графиней Эрменсштайн, хватило этому коварному прелату, чтобы прийти в отличное расположение духа. Выказывая небывалую почтительность, заговорил он с кардиналом о делах, что волновали их обоих, причем тон выдерживал самый что ни на есть доверительный. Разумеется, речь шла о чудесном исцелении Фабьена Дюсэ и об отлучении Верньо от Церкви. И разумеется, простодушный Феликс, считая Джерарди другом, вновь утверждал, что ведать не ведал ни о каком чуде, и с тем же пылом просил милости для Верньо именем Христа, подчеркивая, что грешник-аббат действительно очень болен и отлучать раскаявшегося, стоящего на краю могилы человека – излишняя суровость. Джерарди слушал, бдительно сохраняя на лице выражение сочувственного интереса и благожелательности, но ни словом, ни жестом не выдавал истинного мнения ни о том ни о другом случае. У него имелось особое задание от Моретти, и к этой-то теме он с удивительной ловкостью и подвел разговор.

– Кстати, – вкрадчиво завел Джерарди, – среди ваших благих деяний, по слухам, числится спасение маленького бродяжки. Вы подобрали его в Руане и, говорят, оставили при себе. Правда ли это?

– Да, это правда, – отвечал кардинал. – Хотя всякий слуга Господа пригрел бы одинокого сиротку, и незачем превозносить мой поступок.

– Да-да, разумеется, – поспешно согласился Джерарди. – Другое дело, что нечасто человек столь высокого сана снисходит до… ах, простите, я вижу, вам это слово не по нраву.

– Я считаю слово «снисходить» неприемлемым для священника, монсеньор Джерарди. Отнюдь не снисходительность проявляет человек, выручая того, кто в беде.

Джерарди с минуту молчал, тая улыбку. «Что за простак этот святой Феликс! – думалось ему. – Бросается в атаку на собственные шансы продвинуться и возвеличиться!»

– И что же, мальчик оказался смышленым? – спросил Джерарди с максимумом доброго участия. – Он смирный, послушный? Он вам полезен?

– Ах, это удивительное дитя! – воскликнул ничего не подозревавший кардинал. – Сколько в нем вдумчивости, даже мудрости – я не встречал подобного у детей такого возраста.

Из-под полуприкрытых век Джерарди быстро взглянул на Бонпре; лицо его собеседника