Наставник во Христе - Мария Корелли

доводил до высшей точки общее впечатление смиренного одиночества. Так мученик прежних дней мог бы готовиться к восхождению на костер инквизиции, дабы принять смерть во имя любви к милосердному Спасителю. И действительно, прослеживалось определенное сходство между физически слабым стариком-кардиналом и его возможным предшественником, ибо кардинал всю энергию души устремил на разрешение дилеммы, которой терзаются многие сердца, но крайне редко выдают уста. «Христос или Церковь? Кому служить, чтобы по праву называться честным человеком?» – вот эта дилемма.

Никогда еще доброму кардиналу не случалось оказаться в столь затруднительном положении. У себя в отдаленном диоцезе он вел жизнь тихую и умеренную; волны социальных бурь туда не докатывались, и представление о растущем недовольстве народа кардинал получал из книг и газет. Впрочем, и этих сведений хватало, чтобы тревожиться: кардинал Феликс предчувствовал катастрофу для Веры. При всем при том он вообразить не мог, чтобы глава Церкви, будучи осведомлен о зле, сознательно ничего не предпринимал, затыкал уши, дабы не слышать воплей о помощи «погибших овец дома Израилева» [209]. Мало того, святейший отец явно стремится в бессильном негодовании, равно прискорбном и бесполезном, размахивать розгой гнева; это могло бы подействовать в двенадцатом веке – но не на пороге века двадцатого!

– Сам Господь побуждает человечество двигаться вперед, – сказал Бонпре. – Что мы такое – и что такое Церковь, если уж на то пошло, – если противимся чистой гармонии Божественного закона и отрицаем прогресс?

Душа Бонпре была в смятении. Все утро он провел в Ватиканском дворце; лесть пополам с недовольством, которые он там встретил в свой адрес, донельзя обескуражили доброго кардинала. Папа не скрывал раздражения, беспрестанно ворчал; впрочем, чего и ждать от человека столь преклонных лет, когда ему перечат – хоть в мелочах, хоть в серьезных вопросах? В таком возрасте «сдают» не только кости, но и серое вещество; угасающий разум прикладывает больше усилий, чтобы сосредоточиться на пустяке, нежели на деле по-настоящему важном. Папа с изматывающей дотошностью вытягивал из Феликса Бонпре мельчайшие подробности «Руанского чуда», он весьма разгневался, когда наш кардинал чистосердечно объявил, что впервые слышит о таковом. Тогда папа велел позвать Клода Кезу, секретаря архиепископа Руанского, и тот дал полный отчет об исцелении, подтвердил, что малолетний Фабьен Дюсэ с младенчества был увечен (что известно всему городу), но чудесным образом его спина и члены расправились после того, как кардинал Бонпре помолился над ним с возлаганием рук на бедное дитя. Теперь Фабьен Дюсэ резвится не хуже прочих крепеньких, здоровеньких ребятишек – это также наблюдает весь город Руан. Кардинал Бонпре терпеливо выслушал сей отчет и повторил: если дитя действительно исцелилось, то лишь особым произволением Господа Бога, сам же он, Бонпре, всего только помолился за несчастного Фабьена. Однако, к бесконечному своему недоумению и огорчению, Бонпре понял: святейший отец ему не верит. Его, Бонпре, подозревают в мистификации; если он сознается, что и впрямь все подстроил, то получит прощение, если же будет упорствовать в отрицании – пусть не ждет милости от Ватикана. Клод Кезу – и тот явил скептицизм. После «Руанского чуда» настал черед разобрать публичное признание аббата Верньо. Папа сгреб в кучку последние уголья энергии, что еще теплились в его полуживом теле, и, жалкий в своем бессилии, ринулся на стену неумолимых фактов, чем вызвал у Бонпре ассоциации с пресловутой «тростью, ветром колеблемой» [210]. Напрасно Бонпре просил снисхождения для аббата; втуне пропал его довод, что, мол, грешник и так уже заклеймил себя пред всеми людьми, да и нет смысла дополнительно наказывать анафемой того, кто стоит на краю могилы. Разве не сказал Христос: «Иди и впредь не греши»? Однако сии слова Спасителя только еще больше разъярили представителя святого Петра, и кардинал Бонпре, прощаясь со святейшим отцом, знал наверное, что, не будучи виноват, навлек на себя немилость Ватикана. Как же это вышло? В своем городке он жил праведно, в Руане помолился за увечное дитя и посочувствовал раскаявшемуся грешнику – только и всего. Так поступать завещал сам Христос. И однако угодные Господу дела ввергли во гнев и подозрительность главу Церкви! Добрый кардинал совсем сник, в его разуме все вертелись утренние эпизоды. Раздавленный телесной немощью, которая стала как никогда очевидна, он томился, жаждал вернуться домой, где и почить с миром среди своих обожаемых роз. Увы, покинуть Рим не представлялось возможным! Кардинал был связан по рукам и ногам, ибо находился под подозрением! Папа принял решение: Клод Кезу немедленно поедет в Руан, соберет как можно больше сведений о пребывании там кардинала и вернется в Рим, причем постарается привезти с собой Фабьена Дюсэ и его матушку. Для Бонпре этот план означал полную зависимость от новых доказательств. Специальное распоряжение не было облечено в слова, но Бонпре знал и сам: ему нельзя покидать Рим. Измученный, томящийся душой, престарелый прелат, тяжко вздыхая, перебирал в уме, одно за другим, все затруднения, которые как-то незаметно сплелись в густую паутину, куда и угодил он, безвинный, безобидный. Столь глубоко погрузился Бонпре в скорбные думы, что не слыхал, как открылась дверь, и далеко не сразу осознал, что Мануэль уже некоторое время стоит рядом, пристально глядя на своего покровителя. Впрочем, любовь и сострадание, подобные тем, что сияли в синих глазах Мануэля, не могли кануть в пространство; Бонпре, повинуясь импульсу, наконец поднял взгляд – и улыбнулся, хоть и невесело, увидав улыбку своего юного друга.

– Где ты пропадал, мальчик мой? – ласково спросил он. – Ты отсутствовал несколько часов, и я по тебе соскучился.

Мануэль сделал шажок-другой вперед и замер, с одной стороны освещаемый холодноватым послеполуденным светом, что лился в окно, а с другой – теплыми бликами пламени в камине.

– Я посетил самое странное место на земле, – отвечал Мануэль. – Да, самое странное и уж точно одно из самых дурных!

Кардинал даже приподнялся на стуле и в изумлении воззрился на своего подопечного.

– Одно из самых дурных! – повторил он. – О каком же месте ты говоришь?

– О соборе Святого Петра! – последовал ответ, причем на словах «святой Петр» голос мальчика дрогнул в негодовании. – Я был в Соборе Святого Петра, или, лучше сказать, в балагане, который почему-то зовется церковью. О, дорогой друг мой, не смотри на меня так! Ты ведь и сам чувствуешь, что я прав, разве нет? Ты ведь и сам знаешь, что в этом огромном здании обитает Жестокость, а вовсе не милостивый Господь, что богатство и показная роскошь соперничают там с фанатичным педантизмом в соблюдении ритуалов, ханжеством и суевериями! Тебе