Наставник во Христе - Мария Корелли

ледяную церемонность и не столкнешься с мучительной неловкостью, которая, словно смог, слишком часто зависает в гостиных английских, удушая все потуги на приятное времяпрепровождение. Секрет – в блеске глаз; именно глаза – яркие, живые – создают волшебную атмосферу, невозможную под пасмурными северными небесами. Поистине, значение взгляда, способного зачаровать и подчинить, недооценивается, когда речь идет об определенных формах отношений. Типичный англичанин норовит отвести взгляд своих тусклых глаз, что сразу вызывает мысли о двуличии и жеманстве. Бывает, правда, что англичанин смотрит прямо на собеседника, но его глаза непроницаемы, чувств по ним не прочтешь. Другое дело – южане; эти умеют взглядом и приветить, и ободрить, и высмеять, и обласкать; да мало ли что еще! Словом, даже в зимний холод их яркие живые глаза зажигают пламя. Так было теперь и в мастерской Анжелы Соврани, где среди белоснежных мраморных изваяний и роскошных гобеленов с их приглушенными оттенками сияли прекрасные лица, чудесно преображаясь, стоило вспыхнуть глазам, чей внутренний свет, казалось, зажгло само щедрое солнце Юга. Здесь собрались венецианцы с глазами василькового цвета, флорентинцы со светло-карими глазами, которые вызывают мысли об осенней листве; римляне с глазами черными как ночь, а еще сицилийцы; правда, для них нехарактерен какой-то определенный цвет глаз, но зато их глаза неизменно смеются и блестят. А милее всех, проникновеннее всех были глаза Сильви Эрменсштайн, которая, поглядывая то на одного, то на другого гостя Анжелы, обескураживала и околдовывала мужские сердца. Не в величине, оттенке или блеске таилась притягательность этих глаз; о нет, здесь речь шла о глубинных сокровищах души, коя мерцала, как лукавый огонек, и провоцировала глядеть – и погружаться в грезы, не желая пробуждения. Сильви тем вечером имела вид поистине колдовской; по случаю сырой и холодной погоды она надела облегающее черное бархатное платье с огромным, как капюшон, воротником из собольего меха. Лаконизм черного бархата очень льстил ее фигуре, а мех подчеркивал нежнейший цвет лица; то и другое провоцировало ропот со стороны дам, одетых ярче и пышнее, но привлекательных куда менее, чем Сильви. Переговаривались о ней и мужчины, не очень заботясь приглушать свой восторг. Сильви беседовала с княгиней д’Аграмонт, чья сумрачная зрелая красота позволяла ей без зависти признавать воздушное очарование Сильви. Как раз в эту минуту княгиня весьма живо, успевая улыбаться и кивать знакомым, в подробностях расписывала свой визит к маркизу Фонтенелю, который нанесла перед самым отъездом из Парижа.

– Фонтенель влюблен по уши! – заявила она, усмехнувшись. – Иначе почему на предложение сопровождать меня в Рим он буквально оцепенел и некоторое время стоял, как памятник добродетели? Я, разумеется, не замедлила проверить, как он воспримет известие о том, что в Риме находишься ты, милая Сильви!

Графиня потупила взор, ее щеки чуть порозовели.

– Получается, он знает, где я?

– Да, однако не поручусь, что он мне поверил, – отвечала княгиня д’Аграмонт. – Видишь ли, тогда весь Париж только и говорил, что про аббата Верньо и его сына Ги Гранди, маркиз интересовался этим скандалом настолько, насколько его вообще может заинтересовать что бы то ни было или кто бы то ни был. Вдруг он забыл о моем визите, едва я ушла? Аббат Верньо, кстати, очень плох. Его доконали саморазоблачение и нежданная награда – ибо разве не награда такой знаменитый и достойный сын? Сейчас они оба гостят в моем замке… – Луиза д’Аграмонт поднесла к глазам лорнет и прищурилась. – Смотри-ка! Дамский угодник – я говорю о бесподобном Варильо – занят привычным делом! Не знаешь, милая Сильви, когда будет его венчание с нашей жемчужиной – Анжелой Соврани?

– Нет, не знаю, – молвила Сильви, чуточку помрачнев. – Покуда Анжела не завершит свою картину, ничего определенного сказать нельзя.

Княгиня д’Аграмонт воззрилась на занавес, за которым скрывался холст размером явно не меньше, чем рафаэлевское «Преображение» [212].

– То есть интрига сохраняется? уточнила она у Сильви. – Неужели Анжела не показывала свою работу даже тебе, своей подруге?

Сильви покачала головой.

– Ни разу! – вздохнула она и с негромким возгласом обернулась к двери, ибо по характерному ропоту, который всегда сообщает о смене общего настроя, поняла: входит новый гость. Действительно, стройная гибкая фигура уже продвигалась, лавируя между пестрыми группками, туда, где сидел на своем «троне» кардинал Бонпре. Вот молодой человек грациозно приблизился к кардиналу и склонился перед ним с глубочайшим почтением.

– Мистер Ли! – воскликнула Анжела (она с самого начала не отходила от дядюшки). – Как же приятно вас видеть!

– Я тоже очень рад, – молвил кардинал, жестом останавливая Обри, который хотел уже, как подобает, преклонить колени. – Значит, ненадолго вы задержались во Флоренции!

– Да, я быстро покончил с делами, – отвечал Обри. – Мне всего-то надо было спасти одно прославленное полотно религиозного содержания; впрочем, я нашел, что нынешние флорентинцы глухи и слепы к красоте и добиться от них толку не представляется возможным…

Обри умолк, поскольку Анжела скользнула прочь от дядюшкиного «трона» и на ходу с улыбкой сказала:

– Минутку, мистер Ли. Я хочу представить вас одной из моих самых дорогих подруг.

Обри ждал со странным нетерпеливым трепетом; сердце его колотилось, когда он машинально отвечал на приветствия знакомых, которые сами подходили к нему (в их числе был и Флориан Варильо). И вдруг Обри обнаружил, что ввергнут в пучину бездонных глаз женщины, бросившей ему розу с балкона; что ее лицо, нежностью не уступающее этой розе, сияет перед ним ласковой улыбкой. Словно сквозь сон, услышал он два имени – «графиня Сильви Эрменсштайн» (так звали волшебницу) и свое собственное – «мистер Обри Ли». Он как-то умудрился отвесить поклон, сумел произнести положенные учтивые фразы, но вся его суть в эти мгновения переживала трансформацию. Изо всех знаний и убеждений сохранилось единственное – что эта миниатюрная молодая женщина, которая стоит перед ним, снисходительная к его формальным приветствиям, и есть его Судьба. Лишь теперь Обри вполне понял, что поэт и философ Эмерсон разумел под «восторгом горним, дарованным небесами»; именно такой восторг охватил Обри, окутал, как сияющее облако, со всей внезапностью и всем пылом, что неизменно сопровождают рождение священной страсти в сильных и трепетных натурах. Расчетливому сластолюбцу никогда не постичь это возвышенное чувство; нездешний свет не вспыхнет для него, озарив всю жизнь земную, подобно тому, как солнце, прорвавшись сквозь тучи, преображает сумрачный день. Сластолюбец, потакая своим прихотям, затупил острые грани чувств, и ему недоступно мистическое упоение уверенностью в том, что отныне его бытие – это Песнь Любви, а все силы, душевные и умственные, устремятся к устроению взаимного блаженства.

Сильный дух Обри, в течение стольких