Наставник во Христе - Мария Корелли

тупой жестокости, и она скоро сломит и обескуражит нашего социалиста. Вот тогда-то он, через свою жену, и обратится в католичество – это будет наш триумф, шаг в нужном направлении. О, за такое стоит побороться! Ну а сейчас перейдем к более насущным проблемам. Вот эти бумаги, – Моретти сел за стол, – по-моему, должны бы удовлетворить Его святейшество. Впрочем, просмотрите их вместе со мной. А затем мы займемся делом кардинала Бонпре…

– Стало быть, это все-таки «дело»? – уточнил Джерарди. – Святой в беде?

– Беда грозит каждому святому, – отвечал Моретти. – Лавры достаются только нечестивым. Роковая ошибка Бонпре в том, что он читал заповеди Иисуса Христа, когда надо было читать доктрину Церкви. Его кредо – Любовь, но его долг – если, конечно, он хочет быть верным сыном Церкви – Ненависть, как я уже вам объяснил.

– Следует ли понимать так, что любовь в корне чужда вашей натуре? – вдруг спросил Джерарди. Он сам не знал, зачем задал этой вопрос, но ответа ждал всей душой.

– Я принадлежу к этому миру, – ледяным тоном произнес Моретти. – Значит, моя натура замешена на ненависти. Я ненавижу – и стремлюсь сокрушить тех, кто в ответ на мою ненависть ненавидит меня самого. Таков человеческий кодекс, настоятельно рекомендуемый к соблюдению для всякого, кто хочет дергать людей за ниточки. Никогда и ничего не делайте для тех, кому нечем с вами расплатиться. Не давайте спуску обидчикам. Мстите каждому, кто когда-либо воспользовался вашей временной слабостью. О да, мы всегда берем реванш – и вознаграждаем тех, кто нам в этом содействует. Вот, к примеру, Дени Верньо. Он осрамил свой сан, навлек позор на Церковь – мы предадим его анафеме. Пользы в этом ни малейшей – мы поступим так из принципа. Мы пока не можем объяснить поведение кардинала Бонпре, который виновен в том, что оправдал и простил Верньо. Стало быть, по вашему выражению, «святой в беде».

– Даром что он сотворил чудо?

– Даром что он сотворил чудо, – подтвердил Моретти. – Да ведь и чудо еще под вопросом. Папа не уверен насчет его истинности. Иными словами, святой Феликс попал в переплет. И чего ему не сиделось в своем диоцезе? Наверное, Бонпре был вынужден следить за перемещениями своего будущего приемыша.

Джерарди тонко улыбнулся, но не произнес ни слова в ответ. Обнаружив неточность в одном из документов, он обратил на нее внимание монсеньора Моретти, и с этого момента разговор перешел на предметы более тривиальные. Однако мыслями оба прелата витали в иных сферах. Тем утром стало известно, что некая экзальтированная дама завещала Лурдскому санктуарию целых сто тысяч, но даже эта новость лишь ненадолго отвлекла деятельные умы Джерарди и Моретти. Они предвкушали допрос, ибо папа вызвал кардинала Бонпре именно с целью допросить его в присутствии мальчика, которому Бонпре покровительствовал и полностью доверял.

Сам добрый Феликс испытывал душевные страдания. Со дня приезда в Рим он похудел и осунулся, черты одухотворенного лица заострились, ясные голубые глаза под дугами бровей горели почти нездешним пламенем. Случалось, порывистый князь Пьетро, без стука войдя к своему шурину, заставал его на коленях перед Распятием; Феликс не молился даже – он был погружен в транс. Князь Пьетро невольно пятился – глубокий трепет охватывал его. Не иначе, думалось князю, дряхлеющего брата Феликса поддерживает некая высшая сила, равных коей нет на земле; она же диктует ему слова и поступки.

Увы, истовые молитвы, размышления, в ходе которых Бонпре не допускал лукавства с самим собой, и постоянное штудирование Священного Писания почти не облегчали сердечной тоски, и Бонпре повторял шепотом слова Учителя «Душа Моя скорбит смертельно» [247], сообразуя их с собственным одиночеством и угрозой, что нависла над ним. Известие об исчезновении Клода Кезу означало новые проблемы вполне земного характера. Бонпре получил распоряжение явиться к понтифику для приватной беседы и обязательно привести с собой мальчика, который не мог или не хотел сообщить о себе ничего, кроме уже всем известного – что он одинок в этом мире. Теперь, почти готовый к отбытию в Ватикан, одетый согласно своему сану, кардинал Бонпре выглядел совсем больным. Смутная тревога за Мануэля проявляла себя глубокими морщинами на его одухотворенном челе, страданием во взгляде вдумчивых глаз. Облачаться ему помогал камердинер князя Пьетро; он уже расправлял складки алой парадной сутаны, когда послышался стук в дверь и на пороге возник сам князь.

– Тебе телеграмма, брат Феликс, – сказал он. – Я решил принести ее лично; по-моему, она напрямую связана с твоим визитом к папе.

Поблагодарив зятя, кардинал вскрыл конверт.

– Слава Богу! – выдохнул он, пробежав глазами текст телеграммы. – Верньо отправился на Высший суд!

И добрый Феликс осенил себя крестным знамением.

– Он умер? – спросил Соврани.

– Для этого мира – да, умер, – отвечал Бонпре. – Душа аббата Верньо отлетела нынче ночью. Телеграмму послал его сын.

Смуглое, суровое лицо князя Соврани тронула ироническая усмешка.

– Анафема еще не была провозглашена! – заметил князь. – Провозглашать ее сейчас бессмысленно.

Кардинал Бонпре вложил телеграмму в конверт, намереваясь взять ее с собой к понтифику.

– Увы, брат Пьетро! Церковь имеет право отлучать даже умерших, – печально сказал он. – Если в Ватикане сочтут, что подобная крайняя мера политически обоснованна, отлучение состоится.

– Поистине, вот оно, христианское милосердие – предавать анафеме труп, – пробормотал Соврани. – Впрочем, больше-то они ничего сделать не могут – души человеческие судит Господь.

Кардинал Бонпре ничего не ответил, поскольку вошел Мануэль, готовый сопровождать своего полубольного покровителя и друга в Ватикан. Ясные глаза Бонпре остановились на мальчике с тревогой и печалью, коих престарелый прелат не мог скрыть. Мануэль улыбнулся ему – то была одна из редких улыбок, прекрасная, как луч света во мраке, – но лицо кардинала осталось печальным.

– Аббат Верньо нас покинул, – сказал Бонпре, когда Мануэль подошел ближе. – Кончились его прегрешения и страдания!

– Зато начались чистые радости, – отвечал Мануэль. – Ибо он успел исправить большую ошибку, прежде чем оставил этот мир.

– Дитя, твои речи более пристали мудрецу, – заметил князь Соврани, и его хмурая гримаса уступила место добродушной улыбке. – Да только едва ли это поставят в заслугу злополучному аббату. О нем скажут, что незадолго до смерти он скандализировал весь мир.

– Если истина названа позором, а правильный поступок расценен как дурной, значит, быть этому миру позабытым Господом, – молвил Мануэль.

– Быть позабытым Господом? По-моему, он уже таков! – возразил князь Пьетро. – Терпение Всевышнего называют безграничным. Я в этом сомневаюсь. Наука говорит, что на Земле сгинуло множество цивилизаций, и мне порой кажется, что близится и наша очередь.

Тут камердинер князя как раз