Наставник во Христе - Мария Корелли

– Несомненно, это дитя одержимо бесом! – воскликнул он. – Изыди, Сатана! Мальчик не лучше, чем еретик или язычник! И подумать только – его пригрел и держит в компаньонах кардинал Феликс Бонпре!

Моретти и Джерарди сверлили кардинала взглядами, но он молчал; иссохшая рука оправляла складки алой сутаны, голова была чуть наклонена, лицо и поза выражали глубочайшие терпение и покорность. Мануэль поднял глаза на своего покровителя, и его юное личико озарилось улыбкой.

– Кардинал не виноват в том, что я имею собственные мысли, – заговорил Мануэль. – Он не виноват в том, что я их высказываю – как высказывал с самого начала. Кардинал нашел меня, когда я был один на всем свете; он дал мне приют, не ведая, кого поселил при себе. В чем бы меня ни обвиняли, я хочу сам держать ответ, чтобы ни кардинал, ни кто другой причастен не был.

Юный голосок, подобно вешнему ручью, начал уже растапливать холодное, тяжкое молчание; рябь теплого чувства, внезапное смущение и даже стыд проникли в черствые, расчетливые души, обретавшиеся в телах тех, кого ошибочно именовали священниками. Увы, прежде чем эти двое осознали происходящее и нашлись с ответами, дверь распахнулась, и возник давешний тщедушный субъект в черном. Оставаясь на пороге, он изобразил небрежный поклон и повелительным жестом приказал всем следовать за ним. Приблизившись к противоположной стене тесной приемной, личный слуга Его святейшества отодвинул длинную портьеру из пурпурной камчи, отороченную тяжелой золотой бахромой, и отворил дверь, которая за нею скрывалась. Тут он сделал шаг в сторону, пропустил вперед сначала кардинала Бонпре с Мануэлем, затем монсеньоров Джерарди и Моретти. Закрыв за ними дверь и вновь задернув портьеру, папский слуга уселся тут же на случай, если папа призовет его, позвонив в колокольчик, подвешенный прямо над его головой. А чтобы было не скучно, слуга достал из кармана свежий номер популярной республиканской газеты – одной из тех, которые особенно резко настроены против папы. Этим действием он продемонстрировал, что многолетнее преданное служение главе Церкви отнюдь не изменило его сугубо человеческую природу и не искоренило то специфическое качество, коим наделены многие, а именно дух противоречия, который столь часто вынуждает человека к самым неожиданным поступкам и словам. Личный слуга папы не составлял тут исключения. Как и монсеньоры, он упивался рискованными денежными махинациями; он тоже мечтал возвыситься, хотя планы его были не столь изощренными, как у ватиканских прелатов. Для представителей лакейской братии естественно интересоваться сторонним мнением о господах; вот и слуга понтифика с прилежанием прочитывал все, что писали о его хозяине. Таким образом, несмотря на важность своего положения, он, по сути, стоял на одной ступени с обычным дворецким, своей обязанностью считающим осведомленность обо всех хозяйских прегрешениях, мелких и крупных. Справедлива поговорка «В глазах камердинера ни один господин не велик»; сам глава Церкви, Наместник Бога на земле, «Непогрешимый судия», был ничтожеством для этого жалкого человечка, который за простейшим ритуалом вроде смены подрясника умел внушить папе то или иное мнение или изменить его настрой.

Глава XXVIII

Бывают в жизни минуты, которые равновесны истории целых веков; прошлое, настоящее и будущее слиты в них в одно всепронизывающее Сейчас. Отвага, явленная в такие минуты, способна овеять славой саму вечность. Но, если дрогнуть сердцем, не выполнить задачу, краткое время проверки улетучится, и тогда уж не видать человеку добра до конца своего земного существования. Вот и кардинал Бонпре, внутренне трепеща, понял, что ему выпал этот последний, все решающий шанс. За краткий период в десять дней он уже вторично предстал перед понтификом – дряхлым стариком, чьи темные глаза сверкали из провалов глазниц подобно паре крупных алмазов, помещенных в череп гальванизированного скелета, – да, таково было впечатление, ибо понтифик мало общего имел с живым человеком. Он восседал в кресле, более похожем на императорский трон: мерцали густой позолотой спинка и подлокотники, а также шитье и бахрома на бархатных подушках. Балдахин из того же роскошного материала нависал над понтификом внушительными складками. Все предметы облачения – сутана, пилеолус [251], паллий [252] с золотой вышивкой на концах и прочее – были, как и положено, белого цвета. Бледный как мрамор и, наверное, столь же холодный, без кровинки в отталкивающем лице, в том числе и в тонких губах, папа вызывал пугающие ассоциации с трупом, который зачем-то достали из гроба и придали ему сидячее положение. Преклоняя колени перед святейшим отцом, кардинал Бонпре содрогнулся от ужасной, кощунственной мысли. Ему подумалось, что папа мог бы позировать живописцу для картины под названием «Мертвая Вера во Христа» – с этой своей неживой, почти прозрачной бледностью, в белых, как саван, одеждах, сам словно готовый распасться на атомы от одного прикосновения, он выглядел как образчик бренности, призрак. Когда папа говорил, скрипучие звуки, которые исходили из длинной щели его рта (при полном впечатлении, что тонкие губы не шевелятся), коробили слух своей неожиданной громкостью; сейчас эффект усугубился из-за дурного настроения святейшего отца.

– Весьма прискорбно, господин кардинал, – с усилием начал папа, не спуская темных глаз с изможденной фигуры Феликса Бонпре, – что мне пришлось вновь призвать вас через столь краткий промежуток времени и по тому же поводу, который уже принес мне немало огорчений со дня вашего прибытия в Рим. Руанское чудо, которое приписывают вам, хотя по непонятной причине вы упорно отрицаете свою в нем роль, – сие чудо пока еще не прошло проверку на подлинность. Ситуация осложняется тем, что злосчастный Клод Кезу, отправленный нами к архиепископу Руанскому с особым поручением, исчез внезапно и бесследно. Вполне естественны наши подозрения, что беднягу настигла смерть – возможно, от рук масонов, ибо они неустанно интригуют против нашей Веры. Я не исключаю и так называемых христианских демократов, лидером коих является человек, известный как Ги Гранди. В любом случае в высшей степени достойно сожаления, что вы, будучи князем Церкви, позволили втянуть себя в дело подобного рода. Может быть, чудо действительно свершилось, но тогда вам не следует отрицать свою причастность. Но если даже вы и наделены даром исцеления, это не причина – о нет, не причина! – для того, чтобы оправдать ваше участие в скандале с Верньо. За эти дни я досконально изучил его дело, я прочел полный текст его кощунственной речи, и я не могу, – папа вскинул костлявую бледную руку; жест был исполнен злобы, неожиданной для человека с виду столь слабосильного, – я не могу ни простить, ни предать забвению вашу