Наставник во Христе - Мария Корелли

бдевшего по ту сторону двери. Моретти, изрыгая проклятия, оттолкнул Мануэля и тоже метнулся к трону, на котором обмякла костлявая фигура. Все смешалось. Кардинал Бонпре стоял, объятый ужасом, – мог ли он ожидать, что таков будет финал аудиенции? И вдруг Мануэль взял его за руку:

– Идем со мной! Мы здесь больше не нужны. Идем же! Вон из этих стен!

Едва ли понимая, что делает, Бонпре повиновался. Его била крупная дрожь, но Мануэль крепко держал за руку своего покровителя и уверенно вел его лабиринтом коридоров прочь из дворца, на свежий воздух. Никто не задержал кардинала и его питомца, никто не воспрепятствовал их исходу. В это время в одной из многочисленных часовен Собора Святого Петра служили мессу; торжественные звуки органа, приглушенные, смягченные расстоянием, достигли ушей Бонпре и Мануэля, которые как раз затворили за собой последнюю дверь. Кардинал едва держался на ногах; тяжко дыша, стараясь успокоиться, он в неописуемой тревоге и недоумении глядел на своего таинственного найденыша.

– Мануэль, – наконец выговорил Бонпре слабым голосом. – Мальчик мой, что ты наделал?!

– Я лишь исполнил свою обязанность, – просто отвечал Мануэль. – Все сказанное мной верно, если только верны слова самого Христа. Дорогой друг, не беспокойся! Тебе уже недолго осталось терпеть несправедливость!

Музыка – эта мощная и плавная река – описывала вокруг них кольца – одно, другое, третье; солнце уже садилось, сообщая чистому небу алый оттенок, золотя по краям легкие тучки.

– Он отказался идти со мной! – констатировал Мануэль, жестом указывая на сумрачные врата, которые только что за ними закрылись. – И он никогда со мной не пойдет. Зато пойдешь ТЫ!

Он улыбнулся, запрокинув к сияющему небу свое ясное личико. Его ладошка легла на предплечье кардинала Феликса, и вместе они начали спуск по мраморным ступеням, вместе покинули папский дворец.

Глава XXIX

Пока в Ватикане разворачивалась вышеописанная сцена, Анжела Соврани с толком проводила часы одиночества: она готовила к экспозиции свою картину. Холст был закреплен на громоздком мольберте, снабженном колесиками, и Анжела, заперев обе двери, легко и бесшумно двигала мольберт по плиточному полу мастерской. Вверху к мольберту крепился медный штырь, а уж к нему – большой кусок золотистого шелка, за которым и скрывалась до времени картина. Выдался один из тех дней, когда небосвод над Римом бледен, влажен и лучезарен, как драгоценный опал, и потолочное освещение было практически идеальным. Выбирая место для своего «великого полотна», Анжела тихонько напевала, ибо ее сердце полнилось благодарностью судьбе за шанс завершить работу. Она лелеяла мысль, что плод ее разума и кисти чего-нибудь да стоит. Да, верно: в глазах истинного художника результат всегда много ниже замысла; невозможно приблизиться к красоте идеи, достичь совершенства на практике. Впрочем, художник утешается вот каким соображением: если в работу вложены лучшие, искреннейшие чувства, толика высшей красоты непременно сообщится готовому произведению. Поэма никогда не дотягивает до тех высот, о каких мечтал стихотворец, ибо мысль рождается в бессмертной и непобедимой душе, а пройти должна сквозь бренный ум, облачиться – в неуклюжие слова. Поистине, слишком многое охлаждает изначальный пыл настоящего художника. В глазах духа абсолютно все выглядит преображенным, как бы вынесенным за пределы человеческого зрения. Но когда мы, люди, пытаемся запечатлеть (на бумаге или холсте, в неуступчивом мраморе или податливой рифме) сии преображенные явления, «на новый лад донесть их до небес – на диво божествам» [267], – они, воздушные, получаются в большей или меньшей степени тяжеловесными, ибо их пропитывает наша бренная приземленность. Так было и с Анжелой Соврани, в чьей прелестной головке теснились гениальные замыслы, словно спящие божества в зачарованной пещере. Несмотря на всю свою рассудительность и одаренность, Анжела, ослепленная нежными чувствами к своему обожаемому жениху, не могла предвидеть, что в замужестве, при ежедневном тесном соприкосновении с его мелкой и себялюбивой душонкой, замыслы эти, самый ее талант погибнут, как розовые бутоны на зимнем ветру. Она не догадывалась, что не дивный узор будет выткан из двух нитей их жизней, но что изворотливый ум Флориана втянет ее, Анжелы, душу в паутину ничтожной суеты. Анжеле такое даже в голову не приходило; всякий, кто неосторожно намекнул бы ей на вероятное развитие событий, столкнулся бы с презрительным и полным неприятием подобной перспективы. Анжела стала бы доказывать, что любовь к Флориану есть корень и родник ее искусства, что лишь ради Флориана она рисует, ради него одного живет на свете. И она бы ничуть не лукавила – она заблуждалась искренне, она пламенно предавалась самообману. Однако ее иллюзиям не суждено было длиться. Слишком редко являются в мир создания, подобные Анжеле, и Небеса не допускают, чтобы они становились жертвами субъектов вроде Флориана Варильо. Высшие силы уже поняли, сколь уникальна Анжела; как и для каждого золотого самородка, нуждающегося в том, чтобы ему придали форму, для Анжелы Соврани уже пылало в горниле пламя. Ангел, ответственный за ее судьбу, уже парил над нею с чашей горечи наготове – с той чашей, которую следует испить до дна, не ведая, что пьешь «новое вино в Царствии Божием» [268].

«Хотела бы я знать, будет ли Флориан гордиться мною? – рассуждала про себя Анжела, легчайшей поступью скользя по мастерской, переставляя вазы и гипсовые бюсты – словом, создавая атмосферу изящества и роскоши, как умеют только истинные, неутомимые художники. – Ведь о моем полотне, конечно же, заговорят – одни в лестных, другие – в нелестных выражениях. Эта смесь похвал и осуждения зовется Славой. Но будет ли мой возлюбленный любить меня сильнее? Порадует ли его тот факт, что я обрету столь широкую известность? Или он решит, что я узурпировала его место в мире? Ах! – Анжела замерла и вперила в пространство задумчивый взор. – Вот причина терзаний для нас – женщин, занятых делом! Мужчины завидуют нашим лаврам, но забывают, что мы завоевываем эти лавры лишь для того, чтобы с большей уверенностью носить розы! Женщина не ставит себе цель рассердить или унизить мужчину своим возвышением; она создает прекрасное, чтобы мужчина увидел в ней достойную спутницу жизни, истинную помощницу в земных делах. А еще она жаждет, чтобы дети чтили в ней не только существо, выносившее их под сердцем, родившее, вскормившее, взлелеявшее – все это делают для своего потомства и животные; но чтобы любовь детей основывалась на чем-то большем. С какой гордостью ныне любой человек сказал бы о Розе Бонёр: “Она – моя мать!” А впрочем, может быть, я слишком увлеклась; вот не унаследовал же сын Браунингов