Наставник во Христе - Мария Корелли

Анжела ответила не сразу. Легкомысленный смех Варильо раздосадовал ее.

– Флориан, – заговорила она после паузы, подняв на жениха свои прекрасные правдивые глаза, – мне кажется, вы не совсем меня понимаете. В это полотно я вложила изрядную часть сердца и души. Я словно бы вмешивала свою кровь в краски, которыми оно написано, ибо жаждала, чтобы моя работа явила людям истину и преподала урок. Она либо станет моим позором, либо покроет меня славой. Вы говорите шутливо, словно речь идет об игрушке, которой я тешилась целых три года. По-вашему, произведение искусства, созданное женщиной, не может таить серьезный посыл, нести правду, учить добру в той же мере, как и произведение, созданное мужчиной?

Флориан притянул Анжелу ближе к себе, устроил медно-золотистую головку на своей груди и, глядя на нее сверху вниз, заговорил с умилением:

– Что за глазки у моей Анжелы! Полные прелести, доверчивые, совсем детские – подобных я ни у кого не встречал! Попробуй-ка напиши такие глазки, если ты не Рафаэль и не окунаешь кисть свою в святую воду! Не то чтобы я считал святую воду проводником между живописцем и его идеей! – Последовал очередной смешок – форма рта у Варильо была изящная, и смех он считал удобным поводом явить свои ровные, белые, как жемчуг, зубы, столь красиво оттененные темными усиками. – Прекрасны очи Анжелы моей! А волосы ее сетям подобны – златым сетям, луч солнца уловившим! Недурной комплимент, не правда ли, любовь моя? Мне следовало стать поэтом, а не художником!

– Вы и художник, и поэт, – выдохнула Анжела, разнеженная в объятиях Варильо. – Вы были бы величайшим живописцем своей эпохи, если бы отказались от малых форм в пользу крупных.

Объятие чуть ослабло.

– Вы находите, Анжела, что «Филлида и розы» мелковата? – уточнил Варильо не без легкого раздражения. – По-моему, небольшая, но дышащая совершенством картина лучше, чем большая, но небрежная.

– Разумеется, это так, – поспешно отвечала Анжела. – Под малыми формами я имела в виду не размер холста – я говорила о теме и персонажах.

– Прелесть женщины не может считаться мелочью! – с жаром заявил Варильо. – Женские формы божественны! Все в ней – игра света на нежной коже, каждый изгиб тела, каждая аппетитная ямочка – сама ее соблазнительность вкупе с трогательной податливостью – делают женщину одним из… нет, единственным предметом, достойным кисти художника, если художник – мужчина!

Против воли Анжела подумала о Пон-Пон, которая позировала для «Филлиды», и каждый ее нерв задрожал, будто струна эоловой арфы под ветром. Анжела мягко высвободилась из объятий Варильо.

– А если речь идет о художнице, значит ли это, что единственным предметом для нее будет физическая красота мужчины? – осведомилась она.

Варильо жестом выразил протест.

– Carissima mia! [271] Вы меня изумляете! Как вам только в голову пришло предположить подобное! Мужчины отличаются от женщин во вкусах и желаниях столь же кардинально, сколь и в физическом смысле. Мужчина ничем не стеснен, свобода ему полагается по праву пола, даже если он доходит в ней до известных границ. Женщина полностью зависит от мужчины. Так распорядилась сама Природа. Мужчина – завоеватель, женщина – его добыча! Нам не изменить порядок вещей. Вот вам и одна из причин предубежденности против всего, что создается женщинами. Если работа превосходит сделанное мужчиной, мы расцениваем ее как патологическое новообразование, этакую опухоль, неестественный нарост на лике Вселенной. Тогда мы имеем дело с дисбалансом интеллектуальных сил, ибо при правильном раскладе мужской интеллект неизменно перевешивает женский.

– Но что, если мужчина злоупотребляет своими возможностями? Разве не должен он тогда быть лишен их полностью? – в раздумье проговорила Анжела. – Если мужчина, зная, что постоянное самопотакание разрушает его интеллект, продолжает такую жизнь, а женщина, напротив, терпеливо идет к самосовершенствованию, отказываясь брать пример с порочного мужчины, разве не могут интеллектуальные возможности изменить соотношение в пользу добродетели и в итоге вознаградить женщину преимуществом? По-моему, об этом стоит серьезно подумать!

Глаза Варильо блеснули. Уж не прослышала ли Анжела о его частной жизни, которую он столь тщательно скрывал от каждого, кто был вхож в палаццо Соврани и мог принести туда сведения о том, как развлекается будущий княжеский зять? Угрызения совести кольнули Варильо – совсем легонечко и всего разок, – пока он оценивал взглядом грацию своей невесты, особенную, деликатную посадку изящной головки на стройной белой шее. Поистине, от Анжелы веяло королевским достоинством и чистотой; поистине те женщины, с которыми обычно имел дело Флориан, не стоили ее мизинца. Впрочем, секундное раскаяние он запросто прогнал очередным смешком.

– Нет, милая Анжела, – беззаботно заговорил он. – Вопрос не заслуживает размышлений. Уж поверьте мне! Я, по крайней мере, с вами подобную заумь обсуждать не собираюсь. У меня сейчас слишком мало времени – вы же в избытке наделены восхитительными достоинствами! Зачем вы отстранились от меня? Это нехорошо, разве я вас обидел? Ну, идите же ко мне! Дайте вновь вас обнять, и мы вместе, как и полагается влюбленным, сплетя руки наши, приблизимся к великому полотну, и вы откинете этот таинственный занавес – или лучше это сделать мне самому?

Анжела медлила, затем она все-таки шагнула к Варильо и накрыла ладонью его руку. Ее щечки то вспыхивали, то бледнели.

– Вы мне не ответили. Я спросила, может ли, в вашем понимании, работа женщины равняться работе мужчины по силе посыла – или даже превосходить ее. Вы уклонились от ответа. Почему?

– Разве я уклонился? – Варильо взял ладошку Анжелы и поцеловал ее. – Сладость моя, за все блага мира я не нанес бы вам обиду!

Анжела чуть нахмурилась.

– Вы ничем не можете меня обидеть, кроме как неискренностью с самим собой и со мной. Вам известно, как я трудилась, какую высокую цель себе поставила ради вас, как жаждала быть достойной вас еще более. Вы действительно полагаете, что произведение искусства, созданное женщиной, априори ниже того, что создал мужчина, – даже если женщина прилежна, даже если достигла совершенства в рисунке, изучила анатомию и имеет превосходное чувство цвета, так что в этих тонкостях ремесла может считаться равной мужчине-художнику? Если при этих условиях женщине, по вашему мнению, все равно не дотянуться до уровня мужчины, сознайтесь в этом сейчас передо мной, потому что в таком случае…

– Что же в таком случае, милый мой философ? – игриво осведомился Флориан, вновь прикладываясь губами к руке Анжелы.

Глядя ему прямо в глаза, она отчеканила: