Наставник во Христе - Мария Корелли

Неужели по ночам, в тишине, ты не слышишь воплей несчастных, терзаемых инквизиторами? Неужели никогда не задумываешься о темных временах, кои длились с десятого по двенадцатый век после Христа, – о временах, когда казалось, что на земле нет больше ни единой добродетели; когда путь к твоему трону лежал через отравления и удары кинжалом исподтишка; когда твои предшественники, занимавшие твое место, вели жизнь столь греховную, что даже псы постыдились бы повторять их распутства! Эти нечестивцы продавали Власть Духа Святого за серебро и злато; а ты помнишь ли, что сказано о Духе Святом? «Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам» [260]! Оглянись на Прошедшее! Посмотри на Настоящее! Постарайся проникнуться страданиями отверженных, болью их, недоумением, поисками жизни там, где царит смерть! Выйди вместе со мной! Выйди к людям, рассказывай им о Христе – о том, как Он жил и как умер, какой Он БЫЛ, какой Он ЕСТЬ! ВЫЙДИ ВМЕСТЕ СО МНОЙ!

Никто не мог нарушить зачарованного молчания. Казалось, даже тени в комнате исполнены особенной торжественности, а что до четверых прелатов, они, застывшие, походили на изваяния. Даже кардинал Бонпре стоял, будто пораженный умственным параличом, и лишь слабое колыхание складок его парадной сутаны говорило о том, что эта недвижная фигура все-таки дышит. Один Мануэль не производил впечатления истукана – напротив, его легкое мальчишеское тело снедала жажда действия, лицо лучилось светом, глаза сверкали, как звезды. Отпрыгнув от папского трона, на котором восседало, не шевелясь, существо скорее мертвое, чем живое (только немигающий взгляд глаз-угольев намекал, что жизнь в нем еще теплится), Мануэль, словно юный король, вскинул голову движением одновременно призывным и остерегающим.

– Идем со мной! – воскликнул он. – Идем, ибо ныне в мире происходят удивительные события – о да, удивительные, прекрасные и вызывающие трепет! Прими участие в них, отыщи Господа в каждом свершении! Ибо, несмотря на мудрость и великолепие, несмотря на то что Небеса освещают эту Скорбную Звезду, люди изнурены. Ими владеют сомнения и суетные желания; они бы, может, и служили Господу, да не знают, где искать Его, ибо путь им застит тысяча – нет, миллион церквей. Подобно деревьям в темном лесу, церкви не дают пробиться на землю солнечным лучам. Господь, чья животворная сила проявляется в каждом самом незатейливом листочке, в каждой пичужке, для человечества затерян среди множества религиозных доктрин; люди не понимают Его, а значит, и любить не могут. Выйди же со мной – бесхитростный, детски-простодушный, добрый и могучий! Скажи всем блуждающим в бесплодных поисках, что не было никогда и никогда не будет иного Бога, кроме Того, Кому имя – Любовь, и Чьи деяния освящены Любовью, и Чей Посланник, Иисус Христос, заповедал Любовь вместо Ненависти! Выйди отсюда со мной, «доколе есть день», ибо «приходит ночь, когда никто не может делать» [261]! Выйди – и одним этим ты уже возвысишь целый мир! Протяни руки, благословляя и королей, и нищих! Помни: есть иные розы, кроме золотых, и иные их получатели, кроме королев! Есть бедные женщины, которые половину заработка отдают совсем уж неимущим; есть те, кому смиренная безвестность сообщает ангельскую кротость и кует ангельский венец. Ищи в мире этих людей, им даруй свои Золотые розы [262]! Не сближайся с государями и правительствами – ты должен быть выше их всех! Ты должен быть Глашатаем мира; ты должен отпускать грехи, вызволять падших, открывать свое сердце отчаявшимся! Идем со мной – и все это для тебя свершится, и Учитель, когда явится, обнаружит, что ты на славу потрудился на винограднике Его!

Мануэль умолк. В комнате не было слышно даже дыхания, и казалось, что вот этот прилив тишины мощнее всех прежних. Вглядываясь в лицо понтифика ясными своими глазами, Мануэль заговорил с еще большим воодушевлением:

– Выйди со мной из этих стен! А если не выйдешь – страшись, ибо дни зла вот-вот наступят! Люди блуждают в неведении по всем землям, народы воюют друг против друга за бесполезное золото, за абсолютную власть! Но «День Господень так придет, как тать ночью» [263], и блажен тот, кто будет бодрствовать! Бодрствуй! Час все темнее, зла все больше! Народы подобны ссорящимся детям; они теряют веру, теряют надежду, теряют силу! Отрекись от вещей – этих игрушек Времени; загаси в душе своей жажду злата, ибо она ведет к разложению! Зачем тебе эта возня с так называемыми святынями? Зачем позволяешь слугам своим покрывать ложь именем Того, Кто всех выше? Зачем жаждешь земной власти – она обратится в прах, подобно погибшим царствам! Ибо мощь Духа Святого превосходит все! И это будет доказано на деле! Дух проявит себя там, где прежде Его не бывало! Он покинет Церкви, оказавшиеся недостойными Божественного вдохновение! Он присягнет Науке! Он откроет путь к звездам! Он покажет миры, доселе невидимые! Разгадает тайны людских сердец и древних захоронений! И ввергнется род людской в трепет, и понесет утраты, и охватят его смятение и стыд, и никакие сокровища не сохранятся в этом мире, кроме одного-единственного – Святого Креста! Рим, подобно Вавилону, падет; власть Церкви будет приравнена к власти Тьмы, но никак не Света, ибо Церковь отвергла Слово Учителя, уча людей «заповедям человеческим» [264] вместо заповедей Господних! Обрушится череда бедствий, и чаша гнева [265] будет вновь выплеснута, как в стародавние дни, если только ты не согласишься пойти со мной!

При последних словах фигура, застывшая на троне, будто испытала воздействие электрического тока. Вскочив на ноги, понтифик закричал – нет, скорее закаркал – пронзительным голосом:

– Во имя Господа Бога! Кто этот мальчишка? Почему его сюда пустили? Доменико! При вас оскорбляют главу Церкви, а вы стоите как истукан! Я, святейший отец, терплю нападки от уличного бродяги! Как смеет он обращаться ко мне? Как смеет упрекать меня, пророчествовать – и богохульствовать? Да еще и поучать меня…

– «Как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» [266], – договорил Мануэль.

Его светлый взор был подобен молнии, пронзающей плоть и даже кость, ибо глаза понтифика внезапно погасли, остекленели, уставились в одну точку. Тощая рука схватилась за горло, как при удушье, и святейший отец рухнул, будто труп, который в вертикальном состоянии пребывал только благодаря потайному механизму. Руки и ноги несколько секунд конвульсивно подергивались, потом вытянулись и застыли, пугающе безжизненные.

Доменико Джерарди стряхнул оцепенение и ринулся на помощь своему господину; отчаянно зазвенел колокольчик в его руке, призывая папского слугу,