Наставник во Христе - Мария Корелли

Варильо внутренне содрогнулся; веки его чуть затрепетали и на долю секунды сомкнулись, словно защищая зрачки от внезапного солнечного луча, но то был единственный внешний признак неудобства, которое Варильо по временам чувствовал под прямым, ясным взглядом своей невесты.

– То есть если бы вы знали меня лучше, то любили бы меньше? – небрежно уточнил он. – Дорогая моя девочка, почему вы непременно хотите услышать мое мнение? Хорошо, раз вам так угодно, я буду откровенен. По-моему, женщины за последнее время выросли в интеллектуальном смысле – даже слишком выросли, я бы сказал; и то обстоятельство, что женщин всячески поощряют заниматься живописью, есть огромная ошибка. Ибо далеко не все они одарены в той же степени, что и моя Анжела! Вы, душа моя, одна на тысячу – нет, даже на миллион. Получается, что ради одной Анжелы Соврани мы должны терпеть целые толпы дамочек, научившихся макать кисть в краску и на этом основании возомнивших себя художницами; нам придется, пожалуй, еще и соперничать с этими дамочками, как будто мало соперничества в сообществе художников-мужчин! Словом, я искренне полагаю, что, за редчайшим исключением, всякая картина, написанная женщиной, определенно более заурядна, менее овеяна талантом, нежели картина художника-мужчины.

Тотчас Анжела выскользнула из кольца объятий. Губы ее дрожали, глаза сверкали, что было для нее нехарактерно. Хрупкая фигурка словно стала выше – несколько мгновений Анжела глядела на Варильо совсем по-королевски, нахмурив чистый лоб.

– Ах так? Тогда смотрите! – воскликнула она. – Я не хвастаюсь – мне, как никому другому, очевидны и мучительны все слабые места моей картины. Но я знаю, что в целом справилась с поставленной задачей.

Анжела сделала шаг от Варильо к занавешенному холсту, Варильо поспешил за ней, и она одним рывком, в котором пренебрежение сочеталось с грацией, отдернула золотистый шелк. Флориан невольно попятился, невольно издал возглас – и застыл недвижный, безмолвный, потрясенный до немоты, ошарашенный величественным произведением искусства. Шедевр Анжелы, женская работа! Сколь масштабен замысел! Сколь совершенно исполнение! Сколь изыскан колорит! Варильо оказался прямо напротив заглавной фигуры, смыслового центра всей композиции. Перед ним был Христос, но в такой манере Спасителя человечества еще не являл миру ни поэт, ни художник. Флориану Варильо предстала бесплотная Форма, сквозь которую лился Свет Небесный – изначальный, животворный, как сам Господь Бог. Ни один из ваятелей, оставивших нам дивные образцы классической скульптуры, не сумел бы высечь из мрамора столь прекрасный лик. С полотна Анжелы на Варильо глядел Архангел – безбородый, юный и в то же время царственный, властный. На его высоком челе терновый венец казался драгоценной короной, ибо кончик каждого шипа горел бледным пламенем; молнии блистали также и в летящих складках ослепительно-белого, невесомого одеяния. Над этим небывалым Христом разверзались небеса, потоками изливая прозрачный, дивной чистоты свет, какого не изображала еще ничья кисть. Однако ниже густо чернели тучи, мрачные, как полночь; их словно бы гнал ураган, так что в их нагромождениях угадывались фигуры ведьм. Луна и солнце, немощно-бледные, маячили в этих тучах; казалось, они сошли со своих орбит и вот-вот погаснут навек. А ниже теснились человеческие фигуры, увлекаемые в глубины мрака, простирающие руки в мольбе, отчаянии, протесте; лица же были сплошь знакомые. Анжела написала портреты многих известных современников. Выделялся среди них нынешний понтифик, бледно-восковой, темноглазый; он заковывал в кандалы прекрасного юношу, увенчанного лавровым венком, причем на листьях, по одной золотой букве на каждом, было написано «Наука». У ног понтифика известный лидер иезуитов вел счет золотым монетам, сваленным грудой. Еще один персонаж, магнат англиканской церкви, весь подавшись к понтифику, подобострастно ловил край папского одеяния, но самого магната оттаскивала назад женщина, увенчанная императорской диадемой. Узнал Варильо и еще ряд сильных мира сего; прочих персонажей он не мог вот так сразу назвать по именам, хотя точно видел в жизни. Их были толпы, этих созданий, летящих во тьму. В глаза бросался вивисектор, чье имя гремело во Франции; вцепившийся в свою окровавленную жертву, он был уносим безжалостным вихрем. Священники многих конфессий, принадлежность к коим явствовала из их одежды, попирали безликую человеческую массу – и надо всем этим мраком и хаосом сиял почти бесплотный Христос! Одну руку Он вытянул, и за нее держалась женщина, чье неоспоримо прекрасное лицо померкло от долгих страданий и выражало готовность терпеть и дальше. На сгибе локтя ее свободной руки покоилось спящее дитя; мать и младенец были связаны цветочной гирляндой – увядшей, местами порванной. Молящее, жалкое, изможденное лицо матери, беспомощность ребенка, погибшие розы надежды на земную радость – трагический смысл легко прочитывался в этих деталях, а в том обстоятельстве, что Божественная рука поднимала, спасая из хаоса, женщину с младенцем, можно было угадать надежду на новый мир – лучший, устроенный мудрее, вмещающий больше святости, но пока далекий. Христос обращал Свой полный упрека взор на того, кто называл себя представителем святого Петра, кто заковывал в железо увенчанного лаврами юношу, норовя прихватить его с собой в темную пучину. Поверху, по золотому фону, шли черные буквы; благодаря тому, что вся картина жила и дышала, священный текст казался не просто написанным – он звучал, гремел в ушах. «Многие скажут Мне в Тот день: “Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? И не Твоим ли именем бесов изгоняли? И не Твоим ли именем многие чудеса творили?” И тогда объявлю им: “Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие”» [272].

Итак, полотно Анжелы представляло собой смелую аллегорию и дерзкий, но лишенный пошлости укор лицемерам от религии. С художественной точки зрения картина была изумительна в каждой детали; ее можно было бы признать рафаэлевским произведением, если бы Рафаэлю посчастливилось создать такой шедевр. Однако Варильо не произнес пока ни звука. Сердце Анжелы билось так громко, что в мертвой тишине мастерской она отчетливо слышала его удары. Каждый ее нерв уподобился струне, натянутой до предела. Анжела страшилась взглянуть на своего возлюбленного, легчайшим движением нарушить его мыслительный процесс.

А что же Варильо? Мысли, черные, как нагромождение туч, столь живо изображенных Анжелой, закипали в его душе. Поначалу просто низменные, злобные, трусливые, они постепенно набрали силу, разрослись и достигли дьявольских масштабов, а толчок им дала искра зависти, которая, подспудно тлея, всегда являлась частью натуры Варильо, но теперь вспыхнула жадным пламенем. Впрочем, ни единый намек на процессы, происходившие в котле его души, не омрачил это безмятежное правильное лицо, не мелькнул