Наставник во Христе - Мария Корелли

Соврани схватил его за руку, почти насильно подвел к дивану, на который за минуту до этого уложил тело дочери.

– Так где же был Бог, которому ты служишь, когда свершилось это злодейство? – страшным шепотом вопросил князь Пьетро. Маской самого Отмщения казалось его искаженное болью и яростью лицо под шапкой седых всклокоченных волос, и бешеный гнев горел в измученных глазах под набрякшими веками. – Неужели на земле избыток кротких и добродетельных женщин, так что можно было допустить гибель одной из них – ВОТ ЭТОЙ?

Полупарализованный горем, несчастный кардинал упал на колени перед убитой племянницей, он целовал ее вялую руку, и слезы текли по его морщинистым щекам. Дивный шедевр Анжелы, напротив, жил и дышал в мастерской, но мысли всех присутствующих были с той, которая погибла. Обезумевший князь видел только бескровное личико и сомкнутые веки своей девочки, только ее хрупкое тело, только багровое пятно, расползшееся на белой ткани. Про Мануэля все забыли. Кардинал даже вздрогнул, когда, словно очнувшись, заметил: Мануэль приближается к дивану, вскинув руку предупреждающим жестом.

– Тише, тише! – почти прошептал мальчик. – Быть может, она не умерла! Вот очнется – и перепугается, увидав, что вы все плачете над нею!

Слова эти расслышал князь Соврани.

– Очнется! – воскликнул он. – Бедное дитя, ты не понимаешь, что говоришь! Ей уже не очнуться! Она мертва!

Однако Мануэль низко наклонился над телом Анжелы, пристально вгляделся в ее застывшее лицо. Кардинал Бонпре с недоумением наблюдал за действиями своего найденыша. Князь Соврани оцепенел – его черты по-прежнему искажали ярость и горе, но некая сила, более мощная, чем дух отмщения, удерживала его в неподвижности.

Слуги утерли слезы и затаили дыхание – все были зачарованы отроком, который, чуть помедлив, взял руку Анжелы, столь безвольно свисавшую с дивана, а другую свою ладошку приложил к ее грудной клетке.

– Она не умерла, – спокойно констатировал Мануэль. – Она только лишилась чувств. Нужно послать за доктором, а пока он не приехал, принять свои меры. Видите? Она дышит!

С отчаянным приглушенным криком князь Соврани бросился к дочери, жаждая убедиться, что благая весть – не фантазия. И он, и кардинал в немой тревоге вглядывались в ясное, обожаемое личико; надежда, страх, упование владели ими полностью. Мануэль стоял подле дивана, бережно и сосредоточенно поглаживая руку Анжелы. И вот нежные уста приоткрылись, грудь приподнялась в попытке сделать полноценный вдох. Пьетро Соврани, не в силах больше держаться, упал на колени, закрыл лицо руками и разрыдался в голос от полноты облегчения и радости; кардинал Бонпре промолвил «Хвала Господу!». Прошло еще несколько минут, поверхностные вдохи и выдохи не прерывались, бдительный Мануэль продолжал свое занятие. Наконец дрогнули и разомкнулись веки, и ясные, правдивые глаза, подобно звездочкам, вновь засияли в земном мире! Анжела шевельнулась, хотела сесть, но это было ей не по силам – она обмякла на диване. Ее взгляд упал на дядю, и она улыбнулась; затем перевела глаза на седовласую согбенную фигуру, сотрясаемую рыданиями.

– Отец! – молвила Анжела. – Дорогой отец, почему ты плачешь?

Князь Пьетро обратил к ней мокрое, жалкое лицо. Ясные глаза дочери смотрели с тревогой, недоумением, любовью – и князь мигом овладел собой, поднялся с колен и поцеловал Анжелу в лоб.

– Мне показалось, родная, что ты умерла, – объяснил он полушепотом. – Тише! Тебе вредно разговаривать. Лежи, не шевелись. Ты ранена, тебе нужен покой. Скоро ты поправишься, тебе уже сейчас намного лучше.

Анжела тревожно озиралась, но вот увидела Мануэля – и свет жизни вернулся в ее личико.

– Мануэль! – позвала она. – Мануэль, не уходи! Не оставляй меня!

Мальчик улыбнулся в ответ на мольбу в ее глазах и приблизился.

– Забудь страхи! Я тебя не оставлю! – пообещал он.

Анжела, успокоившись, закрыла глаза, ее дыхание стало легче, свободнее. Подоспел доктор, за которым сбегал кто-то из слуг; это был старый знакомый, лечивший всех обитателей палаццо Соврани. Анжела оживилась; казалось, она даже начала вспоминать обстоятельства трагедии. Доктор приподнял ее, разрезал на спине пропитанное кровью платье, внимательно осмотрел рану.

– Честно говоря, не понимаю, как ей удалось выжить, – заявил он. – Это просто чудо! Удар нанесен с большой силой, острым предметом – вероятно, кинжалом. Нет сомнений, что злодей намеревался убить вашу дочь. Рана очень опасная, однако надежда есть.

Затем он обратился к Анжеле, которая глядела на него распахнутыми глазами, с самым несчастным выражением лица.

– Узнаете ли вы меня, дитя мое?

– Конечно, доктор, – пролепетала Анжела.

– Вам очень больно?

– Не очень.

– Тогда, может быть, вы расскажете, что же произошло? Кто нанес вам удар?

Анжела вздрогнула всем телом и вздохнула:

– Никто! То есть я не помню.

Ее веки опустились, она принялась шарить руками, как незрячая, и позвала:

– Мануэль!

– Я здесь! – тотчас ответил мальчик.

– Не уходи! Я так устала!

Вновь по ее телу долгой волной прошла дрожь; последовал новый вздох, столь тяжкий, будто сердце разбилось в этой слабой груди. Затем Анжела затихла; правда, одна или две слезинки медленно скатились с бледных щек, пока Анжелу несли в спальню и укладывали на белоснежную, девически скромную кровать под пологом, со статуэткой Мадонны в изголовье. Доктор обработал и перебинтовал ее страшную рану, тут же приготовил микстуру, и Анжела погрузилась в глубокий освежающий сон, стеречь который остался только Мануэль.

Тем временем на первом этаже палаццо, в мастерской, князь Пьетро и кардинал смотрели на картину Анжелы, вполголоса обмениваясь репликами – оба потрясенные, недоумевающие, полные восхищения и благоговейного трепета. Теперь уже были зажжены все лампы, и живописное полотно – возвышенная Мечта, воплощенная в возвышенную Реальность, – предстало князю и кардиналу, изумительное даже при невыигрышном искусственном освещении. Жемчужина среди других великих полотен, картина Анжелы, казалось, вобрала весь свет, все сияние Небес – непознаваемых, не воспринимаемых человеческим глазом, но, без сомнения, находящихся совсем близко. Фигура и лик Спасителя, полные жизни, словно говорили: «Тогда увидят Сына человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою» [279]. Если бы кардинал Феликс решился дать волю самым сокровенным чувствам, он упал бы на колени перед этим Христом, чей рукотворный образ никогда еще не был овеян такой дивной чистотой; он склонился бы перед портретом Бога, созданным возвышенным воображением, благими помыслами, терпением, верой и трудом ЖЕНЩИНЫ!

– Мне кажется, – заговорил Бонпре вполголоса, – что подлый удар был нанесен под воздействием этой картины. Анжелу хотел убить некто, знавший ее тайну; некто, узревший, сколь мощна и величественна ее работа. Не исключено, что злодей – тот самый мастер, который изготовил раму; как ты считаешь, брат?