Наставник во Христе - Мария Корелли

в спокойном взгляде, когда Варильо повернулся наконец к женщине, которая любила его, которая, вся сжавшись и даже умалившись от робости, ждала его одобрения, как роза ждет мимолетной ласки утреннего солнца.

Первые слова Флориана Варильо падали одно за другим, размеренно, как ледяные капли.

– И это все – полностью ваша работа?

Дрогнула тишина, и рассыпались оковы зачарованного оцепенения.

Анжела смертельно побледнела, судорожно вдохнула, нервное напряжение отпустило ее. Сердце, совершив немыслимый кульбит, забилось в обычном ритме, ибо Анжела огромным усилием собрала всю свою гордость и силу и ответила вопросом на вопрос:

– Как вы можете сомневаться?

Варильо уставился на нее. Поистине, перед ним во плоти был противовес мужской заносчивости! Анжела – всего-навсего женщина – создала полотно, каких не писал никто с тех пор, как Рафаэль и Микеланджело покинули сей мир, чтобы работать в мире ином. Давно известно: «Будь непорочна, как лед, и чиста, как снег, – не уйти тебе от напраслины» [273]. В воображении своем Варильо уже видел Анжелу увенчанной лаврами. Ватикан заодно со священниками – представителями всех христианских конфессий – в бессильной злобе проклинал ее картину, в то время как целые толпы текли в Рим, чтобы взглянуть на лучшее изображение Иисуса Христа из когда-либо существовавших. Имя Анжелы, начертанное золотыми буквами, пополнило список титанов, признанных Историей бессмертными. Нет, не бывать этому! Никогда, никогда! И Варильо продолжил речь, с трудом выговаривая слова, ибо рот его пересох.

– Картина очень хороша! Она превосходна – это факт; ничего подобного, кажется, еще не бывало в мире искусства. Поэтому я и уточняю, является ли она от начала и до конца вашей личной работой. Не надо обижаться, Анжела! Я ведь желаю вам только добра! Но взгляните: замысел, охват темы, градация цвета, наложение теней – сугубо мужские. Кто первый подал вам идею?

По-прежнему очень бледная, Анжела делала учащенные, но поверхностные вдохи и выдохи; однако заговорила она почти невозмутимым тоном.

– Никто! Впрочем, если углубиться в тайны рождения этой идеи, толчком, пожалуй, послужило разочарование очень многих умных людей в вере – точнее, в том, как вера толкуется Церковью. Я стала внимательно изучать Новый Завет, и вот тогда-то подспудная мысль обрела форму. Но в плане исполнения это полотно целиком и полностью – моя работа. И мне очень жаль, что вы усомнились в этом!

Голос Анжелы дрогнул и чуть не сорвался, но она овладела собой. Варильо скроил улыбку (получилось ненатурально); его правая рука скользнула под сюртук, нащупала некую вещь, без которой он не выходил из дому. Нет, он этого не допустит!

– Моя дорогая Анжела! – завел Варильо безмятежным тоном, изображая благородные помыслы. – Сам я не усомнился ни на секунду! Я лишь вслух задал вам вопрос, который станет задавать общество. Ни один критик на свете не признает, что это… это экстраординарное произведение создано женщиной! Шедевр такого масштаба мог быть написан несколько столетий назад великим мастером, да и ему пришлось бы засадить за работу целый отряд учеников, доверив кому-то из них фон, кому-то – второстепенные фигуры. Но чтобы женщина, да еще в одиночку, всего за три года продумала такую сложную композицию и воплотила свой замысел на холсте… Да это просто неслыханно, это выходит из ряда вон! Если знатоки отвергнут подобную вероятность, это будет вполне предсказуемо!

– Меня не беспокоит, что они отвергнут, а что примут. Вы назвали картину шедевром – этого достаточно. Это целиком и полностью мое произведение, о чем вы знаете!

– Милое дитя мое! – Варильо рассмеялся деревянным смехом. – Да откуда же мне знать? Вы ведь ни разу не позволили мне наблюдать за вашей работой!

– Флориан!

Имя это, сорвавшееся с уст Анжелы, более походило на стон.

– Да, тут вы допустили ошибку, – дерзко продолжал Варильо; глазам его уже сообщился недобрый блеск, ибо в груди этого человека клокотала зависть. – Напрасно вы запирались и таились от человека, который вас любит, любовь моя. Мало того, вы не показывали полотно даже родному отцу. Это очень странно!

С лицом белее летящих снежных хлопьев, с глазами, горевшими огнем, повернулась к нему Анжела.

– Флориан! Неужели вы – именно вы среди всех людей на свете, вы, которому принадлежат моя любовь и мое безграничное доверие, намекаете на то, что я не сама написала эту картину?

Во взгляде Варильо мелькнула усмешка.

– Анжела, милая моя! Ну разумеется, нет! Я-то знаю о вашей чрезвычайной одаренности, я преклоняюсь перед вашим талантом! Видите? – Легко и грациозно Варильо опустился на одно колено, перехватил руку Анжелы, запечатлел на ней поцелуй, пружинисто вскочил и продолжал: – Вы удивительное существо, о моя Анжела! Вы – величайшая в мире художница; осталось только убедить в этом мир!

От льстивого тона Варильо, от его манерности Анжеле стало не по себе. В ее ясных, правдивых глазах горел безмолвный упрек, когда она пристально взглянула на жениха. Он все так же улыбался, хотя в его душе орудовали бесы зависти и злобы.

– Дивная моя Анжела! Невеста моя, единственная, прекрасная! Истинная королева, которой все народы воздадут должное! – Несколько грубым жестом Варильо обнял Анжелу за талию и привлек к себе. – Не сердитесь, душа моя! Этот мир жесток, он всегда ставит под сомнение женские способности! Я лишь хочу, чтобы вы были готовы к пересудам. Сам я не сомневаюсь, ибо мне известна мощь вашего таланта, и я горжусь вами! – Он помолчал, усмиряя участившееся дыхание; взгляд его был устремлен на картину. – Если мне только позволено будет чуточку покритиковать вас, милая моя, я бы обратил ваше внимание на тень вон там, слева – видите?

Анжела почти вырвалась из его цепких рук.

– Где? – спросила она безжизненным голосом, ибо все надежды улетучились из ее души.

– Вы расстроены? Анжела, неужели я испортил вам триумф? Простите, если так! Я не придираюсь, мое замечание – сущий пустяк, и вы вправе не принимать его. Но не кажется ли вам, что вон то облако – вон там, над увядшими розами, – самую малость темновато и тень от него резковата? Возможно, все дело в освещении – как-никак близится вечер; однако я позволю себе настаивать, что линия проведена слишком жестко; я бы ее смягчил. Погодите сердиться! Я критикую вашу работу, чтобы ее совершенство стало непревзойденным!

Анжела, совсем поникшая, направилась к полотну.

– Всего-то и нужно, что немного разбавить тень; это будет пресловутым последним штрихом! – говорил, глядя ей вслед, Варильо, а между тем в висках у него стучало: «Не допустить этого! Ни за что не допустить!»

А в следующее мгновение его рука выхватила некую вещь,